– Нет, бачем, упаси боже! Еще рано. Детям нужно девять месяцев и девять дней. Девять месяцев и девять дней, – повторила я, а в ушах у меня звучал голос свекрови. Она многим успела поделиться со мной и вместила в эти несколько недолгих лет весь путь отношений матери и дочери. Именно она приводила в дом акушерку, когда меня мучили схватки. Я рожала ее внуков, а она держала меня за руку. И чем быстрее приближалось время этих родов, тем сильнее мне ее не хватало.
Прижимая одну руку к животу, не поднимая глаз от земли, я не заметила, что из-за угла вышли трое. Нам осталось всего метров сто до входа в больницу.
– Женщина, ты всякий стыд потеряла? Где твой махрам?
Под ноги мне полетел сгусток слюны. Я на шаг отступила. Сын крепче сжал мне руку. Я попыталась выпрямиться.
– Это мой сын. Он сопровождает меня в больницу. Меня мучают сильные боли, я… в положении.
Может быть, именно они приходили за Махмудом? Может быть, они что-то о нем знали? Прежде чем я осмелилась спросить, мне на плечо опустилась дубинка. Я скорчилась, защищая руками живот.
– Пожалуйста, не надо! – крикнул Салим, закрывая меня собой.
– Только распутницы так открыто говорят о подобных вещах! Тебе не стыдно перед сыном? Где его отец? Или у него нет отца?
Меня трясло от гнева, но я промолчала, стиснув зубы. Мне следовало мыслить практично.
– Просим прощения. Пожалуйста, позвольте продолжить наш путь, – сказала я.
– Возвращайся к себе. Иди домой со своим сыном и постарайся вести себя как достойная мусульманка. В больницу тебе не нужно. Держи свои женские заботы при себе и не позорь сына. Не надо, чтобы его видели с тобой.
Живот и плечо пронзала боль, но я поднялась на ноги, схватила перепуганного сына за руку и пошла прочь. Не успела я ступить и двух шагов, как почувствовала удар по спине, а затем еще два. Они били меня, чтобы лучше закрепить урок. Я сжала Салиму руку, не зная, чего от него ожидать.
– Мадар!
Он злился.
– Молчи, бачем, – прошептала я, – давай вернемся домой, сынок. Со мной все в порядке.
У Салима от гнева горело лицо. Ему тяжело было держать себя в руках, хотя именно этого я от него хотела. Взяв его с собой в качестве сопровождающего, я тем самым попросила его быть мужчиной, главным в семье. А теперь, умоляя его молчать, я хотела, чтобы он снова стал маленьким мальчиком. Спотыкаясь, я тащилась домой, а он помогал мне идти. Афганцам легче проглотить мешок ногтей, чем свою гордость.
Мы несколько раз останавливались, чтобы я отдышалась. Я прислонялась к стене. Оказалось, что путь домой намного длиннее, чем я думала.
Три дня я пролежала в постели, моля Бога не оставить меня и моего ребенка. Боль то накатывала, то отступала. Раиса приходила утром и оставалась у нас до самого вечера. Она готовила детям еду, клала мне на лоб мокрое полотенце и заставляла пить воду из медной чаши с выгравированной на ней сурой из Корана. Салим и Самира грустили и ни на минуту не расставались. Они держались друг за друга, как двое заблудившихся путников, которые стараются согреться промозглой холодной ночью.
На третий день Раиса вбежала в наш дом, вытащила из кармана мешочек и бросила в чашу горсть мелких темных семян. Заливая их кипятком, она шептала молитвы над ароматным паром. Потом села у меня за спиной, прислонившись к стене, примостила меня у себя на коленях, словно ребенка, и поднесла чашу к моим запекшимся губам. У меня не хватило сил спросить, что она приготовила. Я просто проглотила теплую жидкость.
Раиса нарезала зачерствевший хлеб и долила воды в мясной бульон, который мы пили уже четвертый день. Деньги у нас еще оставались, но на рынках еды не было. Два дня ракетных ударов… Торговцы и хозяева магазинов попрятались, а чрево Кабула урчало от голода за окнами, в которых не светились огни.
Ночью я проснулась. На мое лицо падал серебряный лунный свет. Я глубоко вздохнула и почувствовала, что ребенок шевельнулся. Боль в боку и спине утихла. Я заставила себя сесть. Голова кружилась совсем чуть-чуть. Я выпрямилась.
Слава Богу!
Салим смотрел на меня с осторожной надеждой. Он не верил этому миру, а я не могла найти слов, чтобы вернуть ему эту веру. Одних слов, может быть, и не хватило бы.
Я отправила Салима поблагодарить Раису-джан и передать ей, что теперь она может заниматься своей семьей, не переживая за меня. Салим вернулся и сказал, что Абдул Рахим и Раиса скоро зайдут к нам.
Я поставила воду для чая и открыла кухонный шкаф, ища, чем бы их угостить. Только их доброта позволила нам пережить эту неделю.
Они тихонько постучались в наши ворота. Я встретила их во дворе и провела в гостиную. Мне не терпелось показать Раисе, что я поправилась.
– Тебе бы еще лежать, Ферей-джан, – упрекнула она меня.
– Пусть Аллах дарует вашей семье много счастливых лет! – Я крепко обняла ее и расцеловала в обе щеки. – Не знаю, как отблагодарить вас. Вы помогли мне встать на ноги и кормили моих детей, а у вас ведь своя семья. Мы с Махмудом никогда этого не забудем.
Раиса посмотрела на меня так, словно едва не проглотила что-то горькое и теперь ей не терпится это выплюнуть.
