На вокзале Монпарнас царит хаос. Солдаты и жандармы повсюду, они останавливают людей, проверяют документы и выкрикивают приказы. Взрослые тревожно смотрят на платформы, с которых уходят поезда, а бледные, уставшие дети, которым впору начать плакать, молча стоят рядом. И каждую секунду кого-то разворачивают прямо у поезда.
– Полиция повсюду, Шарлотта!
Прекрасно осознавая этот факт, я крепче прижимаю к себе ребенка и смотрю по сторонам.
– Не оглядывайся. Просто веди себя естественно.
Жан-Люк так нервничает, что это меня пугает. Если он не успокоится, то привлечет к нам ненужное внимание. Я на мгновение останавливаюсь и смотрю в его испуганные глаза. Сердце бешено стучит в груди, а ладони потеют, но я напоминаю себе, кем мы притворяемся – любовниками, сбежавшими со своим незаконнорожденным ребенком. Как бы вели себя любовники?
Я встаю на цыпочки, обнимаю Жан-Люка за шею, ребенок оказывается между нами. Я притягиваю его к себе и поднимаю лицо, навстречу ему.
– Поцелуй меня, – шепчу я ему на ухо.
Сначала его губы напряженные и холодные, но, когда я их целую, то чувствую, как они становятся мягче – он отвечает на поцелуй. Шум вокруг нас отходит на второй план. Слышно, как вдали раздается свист, плачут дети и кричат люди, а мы стоим здесь лицом к лицу. На душе становится легче. Все будет хорошо. Я просто это знаю.
Жан-Люк отстраняется от меня.
– Пойдем. Нам нужна платформа пятнадцать.
Он берет меня за руку и тянет за собой. Вместе мы направляемся к военному, который проверяет билеты и документы, прежде чем пустить людей на платформу. Внимательно просмотрев документы Жан-Люка, он наклоняется к его ноге.
– Как вы получили ранение? – спрашивает он с немецким акцентом.
– Несчастный случай на работе, – говорит Жан-Люк, его лицо не выражает никаких эмоций, голос остается ровным.
Сзади нас скапливается народ, но солдат никуда не торопится. Он смотрит на удостоверение личности Жан-Люка, затем снова на него, затем снова на удостоверение. Неужели он видит какой-то подвох? Маме, конечно, пришлось стричь его в спешке, чтобы он походил на мужчину на фото.
– Мишель Севанн?
– Да, – Жан-Люку удается говорить твердо.
– Дата рождения?
– Пятое июля 1922 года.
Солдат поворачивается ко мне.
– В каких отношениях вы состоите с этим мужчиной?
– Я… Мы… Мы друзья.
– Друзья? Ваши документы, мадмуазель.
Я передаю ему документы.
– Это что, ребенок?
Он даже не открывает документы, но пристально смотрит на ребенка в моих руках.
– Да.
Он протягивает руку и поднимает покрывало своими длинными тонкими пальцами.
– А свидетельство о рождении у вас есть?
– Я… Мы… мы еще не успели его получить.
– Каждый ребенок должен быть зарегистрирован в течение трех дней от рождения.
Мои нервы напряжены настолько, что кажется, что они вот-вот лопнут. Я не знаю, что ответить.
Вдруг появляется полицейский и шепчет что-то на ухо солдату. Они начинают тревожно о чем-то переговариваться шепотом. Жан-Люк смотрит на меня. Я знаю, о чем он думает. Это наш шанс.
Он берет меня за руку, и мы бежим по платформе, не оглядываясь. Мы запрыгиваем в поезд через ближайшую дверь и оказываемся в пустом купе на восемь человек. Жан-Люк закрывает за нами дверь.
– Садись. Веди себя непринужденно.
Я сажусь около окна и кладу ребенка на колени. Жан-Люк садится рядом. Мое дыхание учащается, но моим легким все равно не хватает воздуха. У меня начинает кружиться голова.
Вдруг распахивается дверь. Внутрь заходит солдат.
– Сюда! – кричит он кому-то позади себя.
Я хватаю Жан-Люка за руку. Невозможно дышать. Я с ужасом наблюдаю за солдатом, который держит дверь.
В нее втискивается мужчина с огромной сумкой, за ним заходят женщина и три маленьких мальчика. Жан-Люк убирает свою руку от моей, я выдыхаю. Приподняв шляпу в знак приветствия, мужчина садится напротив нас, его жена – рядом с ним. Их дети дерутся за оставшиеся места возле родителей, в итоге самый маленький из них остается без места и растерянно смотрит на нас.
– Не глупи, Генри. Садись, – укоризненно говорит ему отец.
Мальчик молча садится напротив остальных членов семьи, рядом с Жан-Люком. Надув губы, он начинает ковырять царапину на своей коленке.
Все молчат. У всех есть свои тайны. Когда поезд начинает движение, двое старших мальчиков начинают кривляться, толкаться и тыкать друг в друга.
– Тсс, сидите тихо. Попробуйте поспать.
Их мать строго на них смотрит, но мальчики продолжают бить друг друга по коленям.
– Жорж, скажи им.
– Мальчики, сидите тихо. Постарайтесь отдохнуть, – произносит отец, почти не глядя на них.
– Папа, я хочу есть. Мы не позавтракали.
– А ну-ка тихо!
Мальчик отворачивается к окну. Я слежу за его взглядом, он направлен за серые здания, прямо на голубое небо.
Неожиданно дверь в вагон открывается, и внутрь заходит усталого вида жандарм.
– Документы, – произносит он, глядя сначала на семью, потом на нас.
Мой пульс снова учащается.
