Эстен подошел к проруби, которую собственноручно выпилил возле причального мостика и накрыл люком из фриголита, чтобы она не замерзла снова. Потом разгреб снег и поднял крышку.
Барбу отказывалась пить речную воду, поэтому при ней они всегда привозили с собой баллоны из города.
«Фи! — содрогалась она, поднимая плечи к ушам. — В нее же стекает вся гадость из окрестных поселков».
Прежде всего она имела в виду больницу в Виттанги. Какое все-таки счастье, что она находится вниз по течению от их дома! Там, конечно, не предусмотрено никаких очистных сооружений, и все удаленные аппендиксы и прочая гадость попадают в реку.
«Вздор! — отвечал ей Эстен. — Бабьи сплетни».
Он пил эту воду с детства и был здоровей, чем Барбу.
Эстен присел на корточки и опустил ведро в прорубь. К ручке привязана веревка, чтобы можно было погрузить его полностью и наполнить доверху.
Однако ведро не шло, что-то ему мешало. Что-то большое и черное плавало у самой поверхности. «Бревно», — подумал Эстен. В последнее время такое случалось нечасто. То ли дело раньше, в годы его детства, когда лес сплавляли по реке.
Эстен опустил руку в ледяную воду, чтобы оттолкнуть бревно. Похоже, оно зацепилось за мостик. Однако это не дерево — что-то резиновое или вроде того.
— Что за… ой! — воскликнул Эстен, отбрасывая ведро в сторону.
Он попытался схватить черный предмет окоченевшими пальцами. Наконец это ему удалось, и Марьяваара вытащил из воды человеческую конечность.
«Рука…» Он соображал туго, словно его голова отказывалась воспринимать происходящее.
Эстен держал кого-то за руку.
Наконец в проруби показалось израненное лицо. Марьяваара закричал и вскочил на ноги.
Ему вторил ворон из леса, и этот звук взорвал тишину. На деревьях загалдели перепуганные птицы.
Эстен побежал к своей избушке. Он скользил и спотыкался, но ему удавалось сохранить равновесие.
Он достал мобильный и нажал кнопку с цифрой «два». Потом ему пришло в голову, что вчера за обедом он выпил три стакана воды, а потом еще варил себе кофе. Воду же он брал из реки, из этой самой проруби. А труп тогда уже наверняка лежал там, совсем рядом. Это обескровленное лицо без носа и губ, со скалящимися зубами…
Кто-то ответил ему по мобильному, но Эстен отложил разговор. Его тошнило, тело выталкивало из себя все, что есть в желудке. И это продолжалось до тех пор, пока там ничего не осталось.
Потом он позвонил еще раз.
Никогда Эстен не будет больше пить воду из этой реки и не раньше чем через год отважится прыгнуть в нее после сауны.
Я смотрю на человека, который меня нашел. Его рвет на только что выпавший снег. Он нажимает кнопку с цифрой «два» и клянется, что никогда больше не станет пить воду из этой реки.
И я вспоминаю день своей смерти.
Мы уже были мертвы, я и Симон. Я замерзла во льду. Стемнело. Обломки двери все еще плавали в проруби. Я видела, что с одной стороны она была зеленой, а с другой черной.
Поодаль, у самого берега, какой-то мужчина рылся в наших рюкзаках.
Прилетел ворон, издав характерный звук, напоминающий удар палкой по жестяной бочке. Он опустился неподалеку и уставился на меня, отвернув голову в сторону, как смотрят птицы.
«Я должна вернуться к Анни», — пронеслось у меня в голове.
И не успела я об этом подумать, как оказалась в доме Анни. Тогда перемещение в пространстве вызвало у меня головокружение, словно я сошла с карусели. Это теперь я привыкла.
Анни собиралась печь блины. Она сидела за столом на кухне и вручную взбивала тесто. Я любила блины.
Анни еще не знала, что я умерла. Она думала обо мне. Она представляла себе, с каким удовольствием я буду уплетать ее стряпню, пока она будет возиться у плиты. Потом она накрыла тарелкой миску с тестом и отставила ее в сторону. Пусть подойдет.
Я никогда не вернусь.
Сначала миска перекочевала в холодильник — Анни не могла дать тесту пропасть. Потом туда же отправились готовые блины. Там они и ждут до сих пор.
А теперь меня нашли, и Анни будет плакать.
«Снег», — подумала прокурор Ребекка Мартинссон, выходя из машины. По телу пробежала приятная дрожь.
Семь часов. Над поселком Курраваара нависли снежные облака. В уютных вечерних сумерках даже ближайшие дома едва различимы. Снег падал стремительно. В воздухе так и носились сухие, холодные, пушистые хлопья, словно кто-то там, наверху, отчаянно работал метлой.
«Бабушка, кто же еще, — улыбнулась Ребекка. — Кому как не ей мести и драить пол в доме Господа. Самого его она, вероятно, выставила на крыльцо».
Одинокий бабушкин дом словно решил вздремнуть, спрятавшись в темноте. Только зажженная лампа над зеленым крыльцом приглашала: «Добро пожаловать домой, девочка».
Мобильный Ребекки засигналил. Она вытащила его из кармана. Сообщение от Монса.
«В Стокгольме дождь, — писал он. — Мне одиноко. Постель пуста. Приезжай, я хочу обнять тебя, ласкать твою грудь. Целую тысячу раз».
У Ребекки что-то сжалось внутри.
«Черт бы тебя подрал, — ответила она. — Сегодня вечером мне надо работать, а не думать о тебе».
