Он со вздохом опускается на четвереньки и заглядывает в кусочек сумрака под шкафом. Видит нечто, похожее на сосиску, заплесневевшее и окостеневшее от разложения, кольцо с консервной банки, ватный шарик, который, кажется, при жизни был печеным бобом. Как родители могут так жить, в такой грязи? Удивительно, что никто из них дизентерию не подхватил. Или даже холеру. Он видит бледный бок сэндвича и, хотя уже потерял аппетит, тянется и тащит его к себе. Когда бутерброд выходит на свет, к его маслянистой поверхности что-то прибавилось. Клочок бумаги. Он отделяет бумажку от сэндвича и подносит к глазам.
Обрывок сложен пополам, края неровные, на нем все еще виднеется уголок конверта. Виден самый краешек марки с натянутыми струнами арфы. Майкл вынимает обрывок, на нем написано «
Кто-то прикасается к нему, и он вздрагивает.
– Ну что, Майкл Фрэнсис, есть новости?
Рядом с ним стоит Брайди, положила руку ему на рукав, действует согласно своему постановлению, что все серьезные вопросы нужно обсуждать с мужчиной в доме. Еще одно отличие от Гретты.
– Нет, – говорит он и сует бумажку и уголок конверта в карман.
Не глядя, берет сэндвич с тарелки, которую она ему протягивает, и запихивает треугольник без корочки в рот целиком, слишком поздно обнаруживая, что сэндвич с яйцом – он их не любит.
– Совсем никаких? – Брайди склоняется вперед, переходя на шепот.
– Не-а, – только и получается у него с набитым невкусным ртом.
– Я всегда знала, что этот никчемный…
Брайди дает себе волю, но ее перебивают.
– Ужасно это все, – произносит немолодой мужчина, наделенный поразительно большими ушами, который появился рядом, и Брайди горячо соглашается, да, ужасно, а потом все они слышат, как хлопает входная дверь и в прихожей звучат шаги. Цок-цок, высокие каблуки, и Майкл Фрэнсис думает, конец близок, а еще – почему это у Моники по-прежнему есть ключи?
Ифа массирует матери спину, говоря женщине на соседнем стуле – нет, нет, от него никаких вестей, но мы надеемся, скоро будут, вот совсем скоро, – и тут ее накрывает.
Моника здесь. У нее за спиной, в коридоре. Она чувствует, ощущает близкое присутствие сестры, пульс густеет у нее в ушах. Она не может обернуться, не может, а потом оборачивается, и первая ее мысль, когда она видит Монику: а, это просто ты. Просто ты, в конце концов.
В ней вздымается волна любви – неосознанная, стихийная, – она чувствует, как ее лицо расползается в улыбке. Она видит, что сестра заботится о том, как выглядит. С такой прической Ифа ее раньше не видела, волосы стали длиннее, лежат мягкими локонами, шея открыта, хотя ей это не очень-то идет и вышло не ахти. Ифа представляет, как сестра сидела у туалетного столика с невидимками и щеткой, нервными пальцами придавая волосами нужную форму, и мысль о том, как Моника это делает, почему-то так трогательна. В конце концов, это просто Моника, вот что думает Ифа. Просто Моника. Моника, которую она знает всю жизнь, ее сестра, не жуткий роковой призрак, в который Ифа превратила ее за время жизни в Нью-Йорке. Это просто Моника, и Ифа встает с места, потому что ведь так себя ведут, когда видят сестру в первый раз за много лет, да? Объятия, и все проблемы, которые возникли между вами за это время, можно стереть, можно начать все заново, и Ифа думает, что, наверное, сумеет забыть, что тогда произошло у Майкла Фрэнсиса, что, возможно, ничего не нужно говорить.
Она уже почти подошла к Монике, и тут она понимает, что сестра на нее даже не взглянула. Не смотрит на нее. Взгляд Моники скользит мимо Ифы, дальше, словно ее тут нет, словно Ифа – необъяснимая дыра в форме человека, образовавшаяся в атмосфере. Ифа находится уже на расстоянии вытянутой руки, когда Моника аккуратно отступает в прихожую, говоря что-то о жакете, который нужно повесить, потому что отпаривать его замучаешься, а она по такой жаре не хочет весь вечер пробатрачить за гладильной доской.
Ифа стоит, глядя в пустой дверной проем. Кровь так и стучит в ушах, толкая ее на что-то, давая ей средство, чтобы действовать. Но что именно делать? Мать стоит рядом, на лице у нее рассеянная улыбка, люди кругом поднимаются, говоря, что им пора. Брайди внезапно принимается убирать посуду. Гретта идет за Моникой, предлагая найти вешалку.
Ифа возвращается к креслу и садится. Она осознает, что хочет положить голову на знакомые узлы и бугры подлокотника. Когда она в последний раз спала? Точно не прошлой ночью в самолете, и до того тоже почти не спала. Ей кажется, что она целиком сделана из бумаги: неплотной, хрупкой, бесконечно легкой на разрыв.
