Она смотрит на тарелку, стоящую возле нее на столе, на бурю крошек вокруг, излучины следов от чашек, она чувствует, что из-за перелета ее охватывает что-то среднее между голодом и тошнотой. Ей хочется всем отчитаться, составить карту своего состояния, занести все на карточки. На случай, если еще кто-нибудь решит вдруг исчезнуть. Она выгоняет эти мысли из головы. Майкл Фрэнсис все еще ошивается в кухне, мать и Моника в прихожей. Гейб далеко, за океаном.
Майкл входит в гостиную. Она отрадно пуста, все ушли одновременно. Судя по всему, есть неписаный закон и насчет того, когда нужно ретироваться. Ифа осела в кресле, раскидывая крошки на столе в две кучки. Составляя из них длинную змеящуюся линию. Он слышит, как возвращается из прихожей Гретта, как хлопают по линолеуму ее подошвы.
– Мон, привет, – говорит он и слышит, что голос звучит несколько придушенно.
Моника не прерывает разговора с Греттой, просто проходит по ковру и прижимается щекой к щеке Майкла, захватывая его плечи и оставляя на них десять аккуратных ямок. Фигура в кресле позади них не шевелится.
Моника и Гретта говорят об автобусе, о том, как тяжело Монике было ехать, о том, есть ли новости, звонил ли кто, об ограничениях на воду в Глостершире и о том, что это хуже всего остального («Ну конечно», – думает Майкл), о том, хочет ли Моника чаю, сделать ли Гретте свеженького, не слишком ли стара заварка, может, лучше свежей, Моника заварит, нет, Гретта говорит, что она сама, Моника настаивает, потому что Гретта на ногах не стоит, ей нужно присесть, но сначала пусть скажет, какого чаю хочет. Майкл берет с тарелки скон, потому что не знает, чем еще заняться, и думает, что, если одна из них не уступит, не пойдет в кухню и не поставит чайник, он выйдет из себя. Если они не прекратят этот чертов парный конферанс, не прекратят говорить о чем угодно, кроме по-настоящему важных вещей – а именно, об исчезновении отца и о том, что Ифа и Моника делают вид, что другой в комнате нет, – он может запустить чем-нибудь им в головы, потом уйти и не вернуться. И нахер их всех.
Ифа старается не смотреть на их ноги, стоящие перед ней на ковре. Майкл Фрэнсис босиком, мать в тапочках, Моника в босоножках цвета красного вина, под ремешками горят красные пятна. Вместе этого Ифа смотрит себе на руки и видит, что они по-прежнему покрыты словами, исписаны выцветающими черными чернилами, буквы текут взад и вперед.
Гейб поехал с ней в аэропорт. Они ели вафли за стойкой в зале отлета, по крайней мере, Гейб ел, а Ифа смотрела на него, курила и перебирала пальцами потрепанные края паспорта.
– Все будет хорошо, – сказал Гейб, взяв ее за руку. – Ты ведь это знаешь, да? Вы его найдете. Человек не может просто взять и исчезнуть.
Ифа стряхнула пепел с сигареты и посмотрела Гейбу прямо в глаза.
– Не может? – спросила она.
Он отвел взгляд. Вытер рот салфеткой. Казалось, он оглядывается по сторонам, он часто так делал, словно проверял, не следят ли за ними.
– Это другое дело, – пробормотал он.
Она прочистила горло, повернула руку, лежавшую в его руке, ладонью к его ладони.
– Слушай, Гейб…
– Да?
– Можно тебя кое о чем попросить?
Он помолчал.
– А, – кивнул, – конечно. О чем?
Она поняла, он думал, что она скажет что-то другое, что-то о том, чтобы им съехаться. Это было бы так уместно, такой широкий жест – сказать «да», согласиться здесь, в аэропорту, при прощании. Она на мгновение задумалась, представляя, как мог бы выглядеть их общий дом. Растения по подоконникам, фотографии на дверях, и ели бы они с ярких керамических тарелок. Не нашлось бы момента лучше, чем этот, чтобы сказать: «Давай съедемся», – она это видела, но попыталась вычеркнуть это из мыслей, попыталась продолжить.
– Есть… – Она попыталась быстро придумать, как обойти все опасности на этом пути, взвесить все риски, которые она на себя навлекает, а люди вокруг прибывали и улетали, ели вафли, поднимали чемоданы, словно не происходило ничего особенного. – …одна папка. У Эвелин. Синяя. Там всякое, что я должна была… с чем я запоздала. Я думала, может… может, ты туда съездишь и возьмешь ее. Может… взглянешь на нее ради меня. Скажешь, что там.
Он нахмурился.
– Ты хочешь, чтобы я съездил к Эвелин и взял для тебя папку?
– Все нормально. Она не будет против. Я ей позвоню и скажу, что ты придешь. Вот ключи. Сделаешь?
– Да. Могу сегодня вечером съездить.
Ифа сжала его руку, чувствуя, как по ней волной прокатывается облегчение. Может, все будет хорошо. Может быть, она опять спасется, проскочит.
– Спасибо. Большое спасибо. Я просто не хочу, чтобы она узнала, пока меня нет, и я не смогу… Я не знала, что еще сделать. Я… Спасибо. Ты точно можешь?
– Конечно. Все в порядке.
– И вот эти возьми. – Она подтолкнула по столу ключи от своей квартиры, но Гейб покачал головой.
– Нет, пусть будут у тебя, он вроде как…
Она склонилась вперед над разделявшим их столом и бросила связку в карман его рубашки, как раз когда он заканчивал фразу:
– …гарантирует, что ты вернешься.
