Нет, такое никогда не научишься воспринимать спокойно.
Все возвращаются к работе, и повисает тишина, пока мы отправляем переживания по поводу гибели ребенка в особую коробочку в нашем сознании, предназначенную для таких трагедий. «Что же произойдет, когда эта коробочка забьется под завязку?» – думаю я. Что, если там больше не останется места для голодающих детей, занимающихся членовредительством тинейджеров и родителей-алкоголиков? В голове стремительно проносятся изображения выложенной белой плиткой психиатрической больницы, мысли о бесконечной терапии и коктейле из лекарств, с помощью которого мир должен заиграть новыми красками. Я рассуждаю эгоистично – просто смешно, – а моя работа ничего подобного не подразумевает. Прищуриваюсь и вижу перед мысленным взором запертую в палате женщину, которая колотит ладонями по ударопрочному оконному стеклу, вырываясь из смирительной рубашки и умоляя ее выпустить. И эта женщина – я.
– На сегодня у меня намечена встреча с Мирандой, – сообщаю я, выбрасывая из головы эти ужасные мысли. – Кому-нибудь еще нужно с ней увидеться?
Мой отвлеченный и, сказать по правде, нарочито беззаботный вопрос вяло повисает в мрачной сырой атмосфере нашего душного офиса. Маленький электронагреватель в углу шпарит вовсю, с треском источая сухое тепло. Нам слишком холодно без этого прибора, но стоит его включить, как весь кислород, похоже, испаряется. Термостат центрального отопления сломался, Марк обнаружил это месяц назад, а я сейчас не смею даже заикаться о ремонте, ведь мне не хватает времени на множество более важных дел.
– Я поеду с тобой, – решает Тина. Она думает, что я не вижу взгляд, который она бросает на Марка, но это не так. В свою очередь он еле заметно кивает. Смеюсь про себя. Мне нравится, что они так внимательны ко мне.
– Здорово, – отвечаю я, радуясь тому, что у меня будет компания. – Уезжаем через двадцать минут. Если будет время, прихватим на обратном пути неприлично большое количество пончиков.
Я необычайно благодарна коллегам за беспокойство, за богатую углеводами пищу, в которую мы с наслаждением вгрыземся, за несметное число чашек чаю, которые они ставят на мой стол, за то, что Марк помогает мне выбраться из машины в эти темные, холодные дни, а еще за то, что они готовы принять на себя мой объем работы в любую минуту, когда это потребуется. Тяжело признавать такое, но я знаю, что меня ждет самый трудный период моей жизни.
– Ну, как дела с Мэри Поппинс? – спрашивает Тина.
Мы едем в ее машине. Даже если бы я точно этого не знала, могла бы вмиг сказать, что у Тины нет детей: в нише для ног не валяется ни оберток от конфет, ни комиксов, ни сломанных пластмассовых игрушек, а на обивке нет ни пятен от шоколада, ни следов мочи. И уж точно не видно здесь ничего похожего на разводы от рвоты, «украшающие» салон моего семейного автомобиля. И вдруг мне кажется совершенно чуждой мысль о том, что я езжу на семейном автомобиле, безопасном для детей, которые не приходятся мне родными, и в этой машине есть место для еще одного детского кресла. Меня пронзает тревога, стоит подумать о том, что именно это означает – ответственность, которая теперь лежит на моих плечах.
– Она кажется замечательной, – отвечаю я Тине. «Замечательной, – стыдливо повторяю я про себя. – И это все, что ты можешь сказать о женщине, которая стала жить в твоем доме?» – Но, когда я говорю «замечательная»… – добавляю я, так остро чувствуя свои страхи, что боязнь начинает сквозить и в тоне, – я имею в виду, что… ну, сама понимаешь… что еще немного рано ее оценивать. – Я сглатываю вставший в горле комок.
– Должно быть, это немножко странно, ведь с тобой бок о бок живет кто-то вроде студентки. – Тина резко тормозит, когда на светофоре загорается красный. Меня бросает вперед. Ремень безопасности крепко обхватывает мое тело. – Ты в порядке?
– Да, все хорошо, – отвечаю я, ослабляя ремень в области живота. – На самом деле она – не студентка. Ей тридцать три, и у нее за плечами большой опыт. Она даже прошла курс Монтессори. Надеюсь, это поможет дисциплинировать Ноа.
При воспоминании о сыне я смеюсь. Ах, маленький Ноа, мой озорник!
– Я так счастлива за тебя, Клаудия, – говорит Тина, когда мы останавливаемся у медицинского центра «Уиллоу-Парк». Какие-то дети соскребли буквы ow в надписи Willow, написав на их месте «y», и вместо «ива» получилось «член». Тина хихикает.
– Чего еще ждать от современных детей? – риторически вопрошаю я, когда мы проходим мимо таблички с названием центра.
Приемная практически пуста, здесь сидит лишь одна женщина с хныкающим ребенком двух-трех лет. В нос бьет зловоние болезни и уныния. Мы проходим прямо в кабинет Миранды.
– Это все ужасно, не так ли? Просто жуть. Не могу в это поверить.
