Когда-то я чувствовала себя в безопасности в своей камере. Теперь нет. Моё тело всё в синяках. И он больше не приходит, чтобы утешить меня.Я скучаю по нему. Он часто снится мне. Но мысли о нем и его присутствие мешают мне.Затем он предлагает себя мне, и я теряю себя в нем, зная, что не должна влюбляться в него, потому что сделать это — означает рискнуть своим шансом на побег…
ЗАКАЗЧИК
Я стучу в двери, и они скрипят на петлях. Я снова дёргаю за ручки, стараясь изо всех сил, но они не поддаются.
— Отец! — Реву я.
Если бы я мог успокоиться и заставить себя замолчать, то, возможно, смог бы разобрать его невнятные слова за дверью. Но сейчас я уже не могу сдерживаться. Потребность узнать, что произошло, переполняет меня, а давление в груди становится настолько сильным, что мне хочется вырваться из собственной кожи и сорвать двери с петель, как какому-то монстру.
— Отец… — начинаю я, но меня прерывает звук открывающейся двери, и на пороге появляется он.
— Потише, малыш. Ты заставишь волноваться свою маму.
Его слова вызывают во мне гнев, и я размеренно шагаю к нему.
— Что с ней случилось? — Слова залпом вырываются из моих стиснутых зубов.
Отец отступает на шаг, всего лишь на один, но я вижу, что он колеблется. Я замечаю что-то в его глазах… В этот момент он боится меня. И он должен бояться. Я выше его ростом и часами тренируюсь в спортзале, чтобы развить свою силу. Он же, по сравнению со мной, ничтожество — старый, морщинистый и слабый.
Ну, он бы и так был старым и морщинистым, если бы не ввёл себе в лицо слишком много яда. Даже сейчас, когда он смотрит на меня со страхом, который отражается в его глазах, выражение его лица остаётся бесстрастным и отсутствующим, как и всегда. Собравшись с силами, он протискивается мимо меня.
— С ней всё в порядке, — это всё, что он говорит.
В порядке? С ней всё в порядке? Я только что слышал, как он разговаривал с Райкером, человеком, у которого моя певчая птичка, и он упомянул слово «раны». Раны это — не в порядке. Это слово подразумевает боль и повреждение.
Моя челюсть болит от того, как сильно я сжимаю её, следуя за ним по лабиринту, который является нашим домом.
— Что с ней случилось? Если Райкер причинил ей боль или сделал что-то ещё…
— Райкер не занимался ничем, кроме своей работы, — говорит отец с раздражением.
Я представляю Райкера, его самодовольное лицо, нелепые татуировки и неопрятную щетину. Затем я вспоминаю, как мои руки обвиваются вокруг его шеи, сжимаются и разжимаются, пока его лицо не краснеет, а он не вцепляется в мои пальцы. Отчаяние наполняет его глаза, когда он понимает, что это конец, и он умрёт от моей руки. В буквальном смысле.
Голос моего отца вырывает меня из моих фантазий.
— Я ничего тебе не скажу, пока ты не успокоишься, — говорит он.
Я останавливаюсь и делаю глубокий вдох, считая до десяти. Это должно помочь, но не помогает. Кровь всё ещё пульсирует в моих венах, грудь вздымается в такт бешеному сердцебиению, а кожу покалывает.
— Я спокоен, — говорю я ему. Это неправда, но, судя по всему, я спокоен. Я приучил себя быть таким. Приучил себя скрывать правду о чудовище, которое таится внутри.
— Это был не Райкер, — говорит он, останавливаясь в коридоре, прислоняясь к стене, и обращаясь ко мне его голос становится тихим и неясным. — Это Марсель.
Шум в моих ушах нарастает, и мне приходится подойти ближе, чтобы расслышать его следующие слова:
— Прошлой ночью он проник в её камеру.
Моя певчая птичка нуждается во мне. К моей милой, прелестной певчей птичке прикоснулся другой мужчина. Она стала жертвой насилия. И он за это заплатит. При одной мысли об этом моя кровь закипает, но я прилагаю все усилия, чтобы сохранить спокойствие и контролировать свои действия.
— Мне нужно её увидеть, — говорю я, стараясь говорить тихо и сдержанно, как мой отец.
Он качает головой:
— Сейчас это не лучшая идея. Дай ей несколько недель на выздоровление.
Меня переполняет гнев, и я с трудом сохраняю самообладание.
— Я хочу её увидеть! — Кричу я, едва сдерживая ярость. Сжимая руки в кулаки, и наслаждаясь ощущением, как мои ногти впиваются в кожу.
— Ты же знаешь, какой ты, Джуниор. Не может быть, чтобы…
Боль в ладонях отвлекает меня, заставляя думать о чем-то другом. О чем-то, что могло бы уменьшить шум в ушах.
— Не говори мне, какой я, отец. Ты не можешь разлучить ее со мной. Она моя.
— Она будет твоей, — поправляет меня отец. — Я не позволю тебе подвергать риску нашу семью, приведя ее сюда слишком рано. Посмотри на себя сейчас. Ты дрожишь от гнева. Ты едва держишься на ногах. Что, если бы она была здесь? Что, если бы это она тебя разозлила? — Он подходит ближе, и страх, который я видел в его глазах раньше, исчезает. — Что бы ты с ней сделал?
Мы пристально смотрим друг на друга в темном коридоре, каждый ждет, что другой отступит, отойдет в сторону. Его серые глаза сверлят мои голубые. Но я тот, кто смягчается. Пока мой отец не умер, все под контролем у него. Он — тот, к кому прислушиваются сотрудники, тот, у кого полиция в руках, у кого есть друзья в нужных местах.
Отступив на шаг назад, я скрещиваю руки на груди.
— Я хочу, чтобы он умер.
Мой отец отворачивается и идет по коридору.
— Кто? — Спрашивает он так, будто уже забыл.
