Покаяние полностью

Хлопки. Свист. Крики. Лязг и звон кастрюль, ковшиков и сковородок под ударами шумовок и ложек. Народ в поиске своего ритма. Мощь толпы завораживала Альсаду. Пришли новые времена. Голод уступил место ярости. Коротким спазмам бунта. По асфальту стучали шлепанцы. Руки крепко сжимали аргентинские флаги, в которые, несмотря на жару, укутались слишком многие. К собственному изумлению, именно в эпицентре этой какофонии Альсада наконец успокоился: перестал выискивать в толпе подозрительные лица, перестал просчитывать маршрут побега, а просто отдался людскому потоку. А когда они свернули влево, на Авенида Доктор Онорио Пуэйрредон, Хоакин даже испытал волнующее предвкушение; конец шествия уже близился.

Альсада взволнованно выкрикнул «¡Hijos de puta!» и поразился звуку собственного голоса. Как только над горизонтом потных лбов появилась рождественская елка, он сразу же указал на нее Соролье. Племянник улыбнулся. В этот год вместо Рождества Христова они будут праздновать рождение, пусть и с наложением щипцов, новой Аргентины. Хорхе бы понравилось.

Неподалеку он заметил журналистку из «Кадена-Нуэве». Та не спешила выступить перед камерой – телеканалы все равно пока свернули вещание. Все, что они сегодня наснимут, придется убрать в стол до тех времен, пока не отменят военное положение. Инспектор услышал, как она бормочет «последняя диктатура», и не сдержал усмешки. Наполовину в точку, наполовину – выдача желаемого за действительное. Неподалеку от нее парочка журналистов-иностранцев пыталась растолкать народ в попытке освободить место длясъемок, чтобы предъявить начальству эффектные кадры и оправдать свои командировочные расходы. Альсада с первого взгляда понял: ничего у них не выйдет. На счастье полицейских – и большинства мировых лидеров – демонстрации плохо поддаются съемке.

В этом и парадокс: чем большего успеха достигали организаторы, тем сложнее становилось запечатлеть масштаб самого протеста, что в словах, что на фотографиях, что даже на кинопленке. С земли невозможно увидеть всю огромность толпы – нет на свете такой линзы, чтобы охватила людскую реку. Вот почему фотографы выбирают эмоциональные кадры – яростного демонстранта, плачущую мать, впечатляющий плакат – на размытом фоне. Такие снимки, по сути, все равно что свидетельства пресловутых слепцов, ощупывающих слона. А с воздуха почти не видно отдельных людей, и потому съемка не может передать энергии протеста так, как она чувствуется внизу. Негодование, сопричастность, спаянность – все это неизбежно теряется. Не то чтобы правительство сильно боялось попасть в обличающие новостные сюжеты иностранных СМИ – для этого ему не хватало стеснительности, порожденной привычкой находиться под постоянным наблюдением общества. Они ведь были наследниками лидеров, которые не только организовали, но и выиграли Кубок мира, не прекращая «грязной войны». Если тогда они и глазом не моргнули, то сейчас – тем более. Стоит им захотеть, и воздух наполнится слезоточивым газом и резиновыми пулями. И чем похуже.

–¡Las manos arriba! ¡Esto es un asalto! – прокричал кто-то в громкоговоритель. «Руки вверх, это ограбление!» Остроумный слоган для борьбы с коррупцией, подумал Альсада. И прилипчивый.

– ¡Las manos arriba! – закричал он вполголоса, опасаясь, что его поднимут на смех.

Женщина, уже какое-то время шагавшая рядом, обернулась к нему, удивленная этим внезапным участием, и одобрительно улыбнулась.

– ¡Las manos arriba! – повторил Альсада, на этот раз увереннее. Проскандировав еще пару раз, он вскинул руки, как и остальные демонстранты, повернув ладони в сторону аргентинской политической Мекки. Слоган, будто мантра, набирал силу от повторения к повторению, и Альсада закричал уже в полный голос. И ощутил странное облегчение. Ощутил боль всех и каждого вокруг. Злость, какой прежде не ведал. К глазам подступили слезы, – безо всякой причины, а может, по всем мыслимым причинам, он так и не понял. Но ему было хорошо. – ¡Las manos arriba! – воскликнул Альсада и наконец опустил затекшие руки – на радость колотящемуся сердцу, уставшему бороться с силой тяжести. Одну ладонь он положил на плечо молчащему Соролье и тут же почувствовал, как тот съежился. Он обернулся: тот был бледен. А вот это плохо.

– Дыши, gordo, дыши, – твердил Альсада Соролье.