Делаю, как он велел, и с меня снимают капюшон. Свет жжет закрытые веки, и я рефлекторно опускаю голову. Мне надевают солнечные очки. Поднимаю голову, смотрю в щелочку глаз и снова их закрываю.
– Я скоро вернусь, – говорит тюремщик. – Не шевелись. С места не двигайся.
Дверь затворяется. Слышу приглушенные звуки, стук молотка; на пол ставят и перемещают какие-то вещи. Пока глаза привыкают к свету – слегка приоткрываю их и снова зажмуриваюсь, постепенно увеличивая время, – я гадаю, где же мой тюремщик. Наверно, уехал с Недом. Тот сейчас со своим отцом, но разнеслась ли уже весть, что его спасли, а я, скорее всего, мертва?
Похититель возвращается, ходит где-то позади.
– Не поворачивайся, – говорит он. – На столе прямо перед тобой – письмо с инструкциями. Прочитай его как минимум три раза, можешь больше. Какими бы странными тебе ни показались пункты, все их нужно выполнить точно. Твоя помощь – в обмен на жизнь. – Он замолкает, ждет, чтобы слова проникли в мое сознание. – Все ясно?
Меня пробирает дрожь.
– Да.
– Если бы существовал другой способ, мы бы выбрали его. Но слишком многое поставлено на карту. Помни об этом. Нам от тебя нужно слепое доверие. – Опять молчание. – Ты готова нам довериться?
– Да, – снова отвечаю я.
Разве у меня есть выбор?
– Как только выучишь инструкции, сожги их. Ничего не записывай, не делай пометок. Я ухожу. Не пытайся на меня посмотреть. На стене перед тобой часы. Сейчас шесть утра. Не двигайся пятнадцать минут, разве что можешь налить себе кофе. Когда пятнадцать минут истекут, прочти письмо.
Он уходит; из-под моих очков капают слезы. Я выбралась из комнаты. Я жива.
Вытираю щеки, подняв очки, ищу часы. Смотрю на циферблат, глаза постепенно привыкают к свету. Черные стрелки сообщают, что сейчас пять минут седьмого.
Смотрю на стол. На нем лицевой стороной вниз лежат два листка. Рядом – кофейник, бутылка молока и пара чашек. Наливаю себе кофе и, дрожащими руками поднеся чашку к губам, делаю глоток. Горячий кофе такой крепкий, что я держу его во рту и проглатываю не сразу. Смотрю на листки. Все кажется мне нереальным, будто мое тело по-прежнему заперто во тьме, и я смотрю на все это сверху. Делаю еще глоток кофе и прикрываю глаза, наслаждаясь ореховым, слегка жженым вкусом.
Снова смотрю на бумагу. Все, что там написано, определит мою дальнейшую жизнь. Появится ли у меня новое имя? Куда я отправлюсь? Приедет ли за мной машина, отвезет ли в безопасное место? А как насчет денег? Желудок сжимается. Я очутилась здесь из-за денег, потому что хотела облегчить себе жизнь.
Черные стрелки часов показывают четверть седьмого. Глубоко вздохнув, убираю с коленей плед и кладу его на стол, а потом снимаю очки. В окна льется слишком яркий свет, и я уже хочу надеть очки снова, когда что-то привлекает мое внимание. Я вглядываюсь в чашки, прищуриваюсь, беру одну, поворачиваю так и эдак. Это же мои чашки, я купила их в Вегасе. Должно быть, когда нас забрали, один из похитителей возвращался в дом Неда. Оставляю их в покое, мой разум слишком измучен, чтобы сейчас это обдумывать.
Переворачиваю листок и читаю первую строчку.
Хмурюсь. Наверное, какая-то ошибка. Сегодня суббота, 14 сентября, двадцать девятый день нашего плена. Я это точно знаю. Продолжаю читать.
По коже бегут мурашки. Что это? Какая-то шутка?
Пятнадцатый день? Я потрясенно поднимаю голову. Не может быть, чтобы меня держали в той каморке всего четырнадцать дней.
Продолжаю читать.
Я прочитала абзац еще дважды и даже после этого сомневаюсь, что поняла правильно. Нед снял этот дом? Перечитываю снова. Нет, так я должна сказать, когда меня спросят. Но почему? И кто будет спрашивать? Дочитываю письмо и начинаю сначала. С трудом понимаю, о чем речь, о чем меня будут спрашивать… Только на третий раз до меня наконец доходит.
Наше похищение вовсе не было похищением.
