— Я говорил кое с кем из представителей французской интеллигенции для того, чтобы выяснить, есть ли правда в слухах о допросах Элджина в тюрьме. Меня заверили, что даже в Лурде пытки не применяют в отношении известных людей. Но допросы они действительно проводят, и лорда Элджина, возможно, допрашивают ночи напролет, чтоб он признался в том или ином поступке.
— Но его здоровье так слабо, — вздохнула Мэри. — Вы не знаете Элджина. Он болен гораздо серьезнее, чем кто-либо думает. Ему требуется постоянный уход.
— Таковы строгости военного времени, леди Элджин.
Фергюсон встал и налил коньяку в другой бокал.
— Выпейте это, лорду Элджину будет приятно, если вы не станете так страдать. Вам надлежит помнить о том, что ваш супруг — самый знатный из англичан, задержанных Наполеоном. Хоть милосердие — редкость в наши дни.
Несколько недель спустя Фергюсону стало известно, что французы, имея цель инкриминировать Элджину участие в конспиративном заговоре, попытались приписать ему авторство нескольких писем, написанных другим содержащимся под стражей англичанином.
— Но, как рассказывают, лорд Элджин разорвал письма не читая и заявил офицеру, что поступил бы так с любым «тайным заговорщицким» посланием, — передал он Мэри. — Таким образом ваш муж сумел обойти расставленные сети.
Она обхватила руками свой ставший огромным живот, как бы обнимая дитя Элджина, и заплакала. Фергюсон поспешно предложил ей носовой платок.
«Неужели у этого человека еще остались носовые платки?» — подумала она, потому что так часто плакала в его присутствии.
— При своем нездоровье, при том, что находится в преддверии смерти, — проговорила она, сморкаясь, — Элджин еще сохранил достаточно присутствия духа, чтоб разоблачить их хитрости.
Уже на протяжении многих ночей ей почти не удавалось заснуть, но мысль о том, что она бодрствует вместе со своим несчастным мужем, давала некоторое утешение. Какие страдания ему приходится принимать? Она дошла до такого изнеможения, что, проводись допросы с нею, она бы призналась в чем угодно.
— Я немедленно сообщу это известие матери лорда Элджина и расскажу, как мы все гордимся ее сыном.
Спустя долгие месяцы бесплодных, но неустанных усилий Мэри получила наконец надежду на то, что судьба может перемениться. Она вступила в личную переписку с Наполеоном, и сегодня был получен его ответ на последнюю ее мольбу. Пакет, присланный на адрес отеля, даже содержал его миниатюрный портрет. Несколькими днями позже — что не было случайностью, по ее мнению, — она удостоилась личной аудиенции у Талейрана. Они с Фергюсоном разработали план, по которому Мэри собиралась обратиться к премьер-министру с просьбой обменять Элджина на генерала Бойера. Когда она высказала ее, Талейран, к ее великому удивлению, изъявил согласие.
— Бонапарт выражает свое сочувствие вам, мадам Элджин, — сказал премьер-министр. — Несмотря на свое горячее желание, он не может встретиться с вами лично, но уверяет вас, что хотел бы оказать вам помощь. Его первейшей заботой является народ Франции. Наши страны ведут войну между собой, и ваш супруг, лорд Элджин, знает, какова участь военнопленных.
Талейран был к ней суров, но вежлив, и что-то в его облике побуждало Мэри не бояться этого человека, несмотря на его дурную репутацию. В информированных кругах его считали величайшим притворщиком, какого только знала французская история, но ей он мог помочь.
Мэри покинула канцелярию премьер-министра окрыленная. Она немедленно написала своей и Элджина матерям, а также обратилась к лорду Хоуксбери и тем важным лицам, кого могла просить о ходатайстве перед королем. Мэри питала твердую уверенность, что не пройдет и нескольких недель, как Элджин будет освобожден — как раз вовремя, чтобы быть свидетелем появления на свет своего четвертого ребенка.
