– Как ты смеешь говорить эти слова, когда наш товарищ и брат в нескольких метрах отсюда сосредоточенно готовится к завтрашнему подвигу!
– Ты называешь это подвигом?
– Я тебя убью! — вскочил я.
– А тебя убьют без моей помощи, — сказал Лешенька. — Тебя не спросят даже, хочешь ли ты жить. Хочешь ли ты жениться, иметь детей…
– Это наш долг! — закричал я.
– Кто тебе это сказал? — спросил Лешенька. Он криво усмехался Мы все так усмехаемся, когда хотим обидеть, разозлить недруга.
– Это сказал… это сказал мои учитель, Григории Сергеевич.
– И знаешь ли ты, сколько он получает за каждый наш жертвенный подвиг? Ты задумывался об этом?
Если бы не тот вечер, не прощание с Олежкой, которого только что увели навсегда, я бы никогда не кинулся на своего близнеца Я любил Лешеньку, даже если он заблуждался. Но не смейте отбирать у меня цель жизни. Человек без цели становится куском навоза в проруби. Недаром Григорий Сергеевич часто приводил нам примеры из истории Советского Союза и в первую очередь Великой Отечественной войны. Она доказала, что в жизни всегда найдется место подвигу. Григорий Сергеевич как-то сказал нам в задушевной беседе: «Я хотел бы, чтобы наш Институт назвали учреждением имени Александра Матросова, который закрыл своей грудью амбразуру, то есть отверстие, сквозь которое вел огонь вражеский пулемет».
– Не смей врать! — кричал я, наскакивая на брата. — Не смей клеветать на моего кумира!
Лешенька, отбиваясь от меня, гнул свое:
– Кумир останется жив и заведет других идиотов, как ты!
– Мне не важно, что случится со мной, я хочу, чтобы продолжался прогресс и во главе прогресса стоял наш Григорий Сергеевич.
Я даже понимал, что слова мои звучат по крайней мере наивно, и мне было неприятно слышать смешки тех, кто растаскивал нас с Лешенькой.
И тут в комнату ворвался доктор Блох.
– Что за шум? — крикнул он от дверей. Он не вошел в комнату.
У меня создается впечатление, что он нас порой побаивается. Как будто входит в клетку с дрессированными хищниками.
В тот момент нас уже растащили, и мы по инерции размахивали руками, словно дрались с невидимыми противниками.
– Что за шум? — повторил Блох нарочито громко и весело. Натужно спросил, даже голос в конце фразы сорвался. — Что за шум, а драка есть?
– Ничего не случилось, — первым отозвался Володичка. — Шахматный спор.
– Как не похоже на вас, — сказал Блох. — Такие выдержанные люди, гордость нашего общежития.
– Шахматы… шахматный… пустяки… — галдели остальные
– Не хотите говорить, не надо, — сказал Блох. — Тогда попрошу расходиться по спальням.
Спальнями у нас называются палаты, чтобы все было, как на воле.
В каждой по четыре койки. И больше ничего — что делать в спальнях? Только спать. Правда, некоторые держат журналы или карты для пасьянса.
У нас в спальне одна койка пустует. Уже второй месяц. Но Мишенька спал не с нами.
Мы улеглись, свет погас, но если я хочу, могу включить настольную лампочку, на полчаса, не больше, чтобы не повредить глазам.
Мои соседи — Барбосы, так у нас шутливо называют Бориса с Глебом — что-то задерживались. Они сегодня вообще с утра были молчаливы, может, потому что дружили с Олегом.
Только я вытянулся на кровати, лежа на спине и сложив руки на груди — это оптимальный способ отдыха, — как в спальню кто-то вошел. То есть я с самого начала догадался, что это Григорий Сергеевич. Пришел пожелать нам приятных снов.
– Где Барбосы? — спросил он.
– Куда они денутся, — сказал я. — Возникнут.
– Лешенька тебя достал, — сказал доктор и уселся на край моей кровати, в ногах. — Он меня тоже тревожит.
– А чем он тревожит? — спросил я.
– С тобой я могу быть откровенным, — сказал мой доктор. — Меня тревожит ситуация в группе. Я понимаю, этому есть объективные причины, усталость, потери в личном составе. Но мне кажется, что кто-то один из вас ведет направленную работу по разрушению замечательного духа единства и взаимовыручки, так свойственных нашему коллективу.
У Григория Сергеевича чудесный голос, не то чтобы низкий, но вельветовый, ему надо бы стать папой римским. Смешная мысль? Но я ее придумал всерьез. И постеснялся произнести вслух.
– Ты понимаешь, как мы дороги человечеству? И если кто-то подставит нам подножку, поставит под сомнение благородств наших начинаний… ах, если бы ты знал, как хрупка правда будущего!
В полутьме спальни его глаза излучали странный, добрый свет.
– У меня есть ощущение, что не выдержали нервы у Лешеньки. Чудесный молодой человек, твой брат и мой сын, — а вот может стать для нас смертельной угрозой. А что, если он побежит к моим врагам? Ты же представляешь, сколько у меня врагов?
– Нет, нет, он не побежит! — вырвалось у меня.
– Но ведь он обвиняет меня в корыстолюбии?
– Нет!
– Иван, ты лжешь! — Он редко называл нас грубой формой имени. Он не хотел нас обижать. Он считал, что имя, данное твоей кормящей матерью, должно сохраниться на всю жизнь. Хотя, как вы понимаете, ни у кого из нас не было кормящей матери.
– Он мой брат.
