Мы побежали с шофером по длинному коридору. Три дальние двери были окованы железом. Узник, догадавшись помочь нам, молотил в среднюю дверь. К счастью, она была не заперта, лишь закрыта на засов. Шофер отошел назад, когда я отодвигал засов. Наверно, ждал, что оттуда покажется страшный преступник.
К нашим ногам мешком вывалился старый знакомец — директор Матур. Он пытался подползти к моим ботинкам с явным намерением их облобызать, но я успел отступить.
Мы подхватили грузного, потного, обессиленного директора под руки и поволокли к выходу.
— Спасибо, — бормотал он, узнав меня. — Я никогда не забуду бескорыстной помощи Советской страны…
— Лучше старайтесь идти.
— У меня нет ног…
Первый толчок застал нас у самого выхода из здания. Он, к счастью, был не сильным — земля дернулась из-под ног, словно кто-то живой шевельнулся там, в глубине, вырываясь наружу. Утробный гул поднимался изнутри.
Ноги директора Матура ожили и рванули его вперед.
— Куда ты? — крикнул я. — В машину!
Но он не слышал, он несся по улице, движимый паникой, которая далеко не всегда подсказывает лучший путь.
Я выхватил из машины камеру. Шофер стоял у меня за спиной.
— Поедем? — спросил он.
— Нет, — сказал я. — Ложись!
И тут последовал второй толчок. Я еле успел отпрыгнуть от машины. Джип подскочил на полметра и покатился вперед, набирая скорость, пока не врезался в стену барака. Барак подался, и джип исчез, словно суслик в норе.
Шофер упал на землю. Но я еще держался на ногах.
Во мне сидела одна мысль — снимать процесс разрушения. Таких кадров еще не было. Не обращая внимания на гул и грохот, на ураган, налетевший на город, я побежал по улице, держась середины. Любопытно, что я уговаривал землетрясение, чтобы оно не спешило с толчками, дало мне использовать пленку. Шофер бежал за мной.
На центральной улице меня настиг третий толчок — он был сильнее первых. Я в этот момент снимал, но толчком меня бросило на землю и покатило, словно сухой лист. Остановил меня шофер, вцепившийся мне в ботинок.
Дальше я снимал сидя, стараясь не слышать и не видеть ничего, что не вмещалось в видоискатель.
Потом, когда фильм все-таки был проявлен и мои коллеги в Москве после просмотра пожимали мне руку, уверяя, что ничего более драматичного и умело снятого им не приходилось видеть, я старался не улыбаться. Камера прыгала в руках, порой в кадре оказывалось одно небо, я думал лишь о том, чтобы не поддаться приказам собственного тела, которое желало одного: вжаться в землю, держаться за нее, предательскую, неверную, коварную землю, старающуюся стряхнуть с себя дома, деревья, горы, людей — все лишнее, включая директора Матура, который ползал по площади кругами неподалеку от нас.
Я не в первый раз был в землетрясении. Правда, к таким толчкам я не успевал, лишь видел их последствия, но должен признаться, что первобытный ужас, овладевающий человеком, необорим, как сон после трехсуточного бодрствования. Мне помогло только то, что в моем мозгу сидела упрямая мысль: ты должен снимать, никто до тебя никогда не снимал этого…
Через пять минут после встречи с Володей мы уже снова поднялись наверх.
Володя сидел, держась за лоб, на котором выросла шишка. Капитан Боро пытался все время что-то объяснить майору, но солдаты его придерживали. Князь был совершенно безучастен, он сидел на полу, закутавшись в красный халат, и смотрел в одну точку. Раньше он мне казался значительно моложе, как бывает с женщиной, которая вечером, при свечах, под слоем грима, кажется чуть ли не юной красавицей, но не дай бог увидеть ее утром… Это был потрепанный жизнью, изношенный фат лет за сорок.
Вертолет опасно кренился, спускаясь в ущелье, и я не стал выглядывать в окно, чтобы не закружилась голова.
Сержант Лаво крикнул что-то, пилот положил машину набок, князь потерял равновесие и пополз к стенке машины, чуть не натолкнулся на меня. Я едва не потерял монокль. Потом машина выпрямилась, один из солдат распахнул люк, и они все начали вставать и выпрыгивать наружу. За грохотом винтов ничего не было слышно. Я тоже поднялся и вслед за Володей побежал к двери. Земля была близко. Я прыгнул, и очень удачно, даже не ушибся. Но, оказалось, опоздал к главным событиям.
Посреди поляны, подняв руки, стояли несколько человек. Их окружили солдаты в синих беретах. Володю я увидел чуть в стороне. Там была куча тюков, возле них на земле сидела Лами, протянув к Володе связанные руки, а Володя пытался зубами разодрать узлы. Я подошел к ближайшему от меня солдату и потянул у него из ножен широкий солдатский нож. Солдат взглянул на меня дикими глазами.
— Не волнуйся, — сказал я ему по-лигонски. — Мне нужно развязать девушку.
Я подошел к Володе и, протягивая ему нож, сказал:
— Так будет удобнее.
Девушка меня не заметила. Она смотрела на Володю и молча плакала.
Володя взял у меня нож и начал осторожно перепиливать веревки.
— Спасибо, — сказал он.
— Конечно, можно и зубами, — пошутил я. — Однако это требует времени.
