Вот как рассказывал об этой встрече сам Вёйо: «С тех самых пор, как я сюда приехал, я всегда надеялся увидеть знаменитого маленького Мортару. Мне посчастливилось встретить его у престола Святого Петра. Послушавшись своего наставника, он поцеловал мне руку». Чувство радости и ликования, переполнившее издателя
Вскоре после той встречи французский издатель решил еще раз повидаться с Эдгардо, навестив его в Сан-Пьетро-ин-Винколи. Придя туда, он вначале поцеловал ковчег с оковами святого Петра, а потом отправился к неофиту. «Я увидел те же открытые и живые манеры, те же большие умные глаза». Вёйо, не устававший собирать материалы, подтверждавшие его позицию, стал расспрашивать мальчика о его семье. «Он сказал мне, что любит отца и мать и что вернется жить к ним, когда станет старше и образованнее, и тогда расскажет им про святого Петра, про Иисуса и про пресвятую Марию». По словам Вёйо, они еще немного побеседовали, а потом Эдгардо вернулся в класс. Француз заключал своим всегдашним саркастичным тоном: «Похоже, сам он не сознает, насколько ужасна его участь. А ведь месье Пле уверяет, что ужаснее не бывает»[257].
Могла ли история, в которой участвовали неграмотная служанка, бакалейщик и маленький еврейский мальчик из Болоньи, изменить ход истории Италии и истории церкви? Вопрос не столь надуманный, как может показаться. Можно смело утверждать, что Анна Моризи — распутная и неимущая девица, неспособная написать даже собственное имя, — внесла больший вклад в объединение Италии, чем многие из героев Рисорджименто, чьи статуи стоят сегодня на площадях итальянских городов.
Национальная гордость заставляет итальянцев видеть в объединении своей страны прежде всего результат итальянских националистических настроений, воплотившихся в одержимом мыслителе Джузеппе Мадзини, итальянской воинской доблести, воплотившейся в бесстрашном Джузеппе Гарибальди, итальянской дипломатической изворотливости, воплотившейся в графе Кавуре, и, наконец, преданной своему народу итальянской королевской власти в лице Виктора Эммануила II. Но событием, которое по-настоящему ускорило объединение Италии, начавшееся в 1859 году, стало решение французского правительства, и в частности императора Наполеона III, направить войска в помощь Сардинскому королевству для изгнания австрийцев из Северной Италии, а также одобрить присоединение к этому королевству не только земель, находившихся непосредственно под властью Австрии, но и тех, где были расквартированы австрийские гарнизоны, — а к ним относилась значительная часть Папской области.
Здесь не место для подробного рассказа о жизни Наполеона III и его эпохе. В более ранний период он был энтузиастом объединения Италии и даже принимал участие в итальянских бунтах 1831 года, вдохновленных карбонариями. С другой стороны, в 1849 году, желая укрепить собственную власть и стремясь с этой целью заручиться поддержкой католиков, он направил французские войска в Рим, чтобы разгромить там республику и восстановить старый режим. Боясь настроить против себя католиков во Франции, он оставил французских солдат в Риме, однако, оставаясь в душе противником государства, которым по церковным законам управляет папа, он выказывал себя в лучшем случае нерешительным сторонником папской власти.
По словам одного болонского журналиста, который вспоминал о деле Мортары спустя полвека, захват Эдгардо стал для папской власти самоубийственным ударом. В патриотической манере журналист объясняет это отнюдь не воздействием этой истории на французов, а сильным впечатлением, какое она произвела на либералов и масонов в самой Италии, в чьих глазах папская власть давно уже дискредитировала себя[258]. А вот французские журналисты, тоже называвшие дело Мортары последней соломинкой, переломившей хребет папскому режиму, писали больше о том, как это дело повлияло на французское общественное мнение. Статья в
