Похищение Эдгардо Мортары полностью

Повторяя поступок Пия IX двухлетней давности, маркиз вошел в Палаццо Комунале и поднялся к окну, выходившему на площадь с колышущейся толпой. Справа он увидел величественный фасад Сан-Петронио, освещенный шестью канделябрами и украшенный знаменами и цветочными венками. Слева, в мерцании огней, зажженных внутри огромного сосуда на крыше, возвышался средневековый Палаццо дель Подеста. Среди языков этого пламени стояли восемь больших плакатов, и на каждом было крупными буквами написано название одного из недавних сражений, в которых одержали победу союзники, и изображена эмблема Савойской династии. В дальнем конце площади рядом висели знамена Болоньи и Савойи, бок о бок с флагами Италии и Франции, а прямо посередине площади был установлен бюст короля. Бюст был до смешного маленький, учитывая величину самой площади и торжественность случая, однако скульптор-патриот получил заказ слишком поздно и вложил в работу все свое старание. Толпа, возбужденная столь яркой иллюминацией после наступления темноты, музыкой в исполнении четырех военных оркестров и восторженными возгласами ликующих сограждан, криками вызывала д’Адзельо, требуя, чтобы тот вышел и обратился к ней. Маркиз, изумленный таким зрелищем, вышел на балкон и помахал толпе рукой.

Среди множества городских зданий, светившихся радостными огнями, одно — дворец архиепископа — выделялось демонстративной темнотой. Эта умышленная мрачность не осталась незамеченной. Обозленные толпы двинулись к кардинальскому двору, выкрикивая оскорбления и изрыгая богохульства. Потом хулиганов прогнала полиция, но они успели выставить целый лес свеч, которые освещали теперь и это здание[268].

Очень скоро перед болонцами, привыкшими читать L’osservatore bolognese, Il vero amico и другие газеты, подававшие местные новости под церковным соусом, стала проступать совсем другая картина событий. Появились новые газеты, которые воспевали добродетели савойского короля и восхваляли мужество солдат, сражавшихся за объединение страны. Антиклерикальные настроения — никогда не затихавшие в Болонье и Романье, где церковь издавна отождествлялась с автократическим правлением, — в одночасье вышли из подполья и заявили о себе во весь голос, выплеснулись на страницы газет и заговорили языком официальных деклараций.

Например, 17 августа новая болонская Gazzetta del popolo обратилась к жителям окрестных сел, крестьянам, которые, как многие опасались, могут оказаться особенно восприимчивы к тревоге, поднятой духовенством: «Ваши священники обманывали себя, и они продолжают обманывать вас и вредить вам, постоянно высказываясь против нового правительства […] А что хорошего сделало для вас папское правительство? И бывало ли такое?» — спрашивал корреспондент. И продолжал: папа, отчаянно цепляясь за свои владения, и священники, в силу своего невежества, утверждают, будто папское правление необходимо для того, чтобы его святейшество мог свободно выполнять свои духовные обязанности. «Но тут хочется спросить: а можно ли считать, что монарх свободен в своем правлении, если он опирается на другие державы, желая удержаться на троне?» И разве не сам Иисус говорил: «„Мое царствие — не от мира сего?“ […] Может быть, нашей религии чинят препоны в Пьемонте? Священники заявляют, будто бы чинят. Но как же они смеют так нагло врать? В Пьемонте священников еще больше, чем здесь у нас, и больше красивых церквей, и все ходят на мессу, когда пожелают». Разгорячившись и войдя в роль истинного защитника миссии Христа, возмущенный корреспондент заключал: «Как смеет представитель Иисуса Христа изрекать подобную ложь, чтобы просто сохранить за собой богатства и земли — и, что хуже всего, чужие богатства и чужие земли. Как смеет он отлучать людей от церкви только потому, что они отобрали у него то, на что у него нет ни малейшего права […] Стыд и срам! Разве вы не понимаете, что папа обманывает вас?»[269]

Всего неделей раньше, в одном из своих первых официальных указов, новый генерал-губернатор Романьи провозгласил свободу вероисповедания и равенство всех граждан перед законом. Отныне евреи — впервые с той поры, когда христианство стало официальной религией Римской империи (если не считать кратковременного наполеоновского периода), — получили точно такие же права, как христиане. В ноябре 1859 года, всего через 17 месяцев после того, как инквизитор отдал приказ схватить Эдгардо, Луиджи Карло Фарини, диктатор бывших герцогств Моденского и Пармского, а также губернатор Романьи, выпустил указ об упразднении инквизиции. Объявив инквизиторский суд «несовместимым и с цивилизацией, и с самыми основными принципами общественных и гражданских прав», указ напоминал о том, что все цивилизованные страны давным-давно покончили с подобными «судами» и они остались лишь в Папском государстве[270].