Однажды, как рассказывал тот же корреспондент, вместе с Момоло в Дом катехуменов пришел Скаццоккьо, а когда они уже собирались уходить, Скаццоккьо склонился над мальчиком, чтобы его поцеловать. Шестилетнего Эдгардо возмутила такая навязчивая фамильярность, и когда Скаццоккьо уже скрылся за дверью, он заявил: «Если этот человек снова придет сюда вместе с моим отцом и попытается меня поцеловать, я достану образ Мадонны и велю ему поцеловать вместо меня — ее!»[82]
Если верить всем этим церковным рассказам, то всякий раз, когда Момоло навещал сына в Доме катехуменов, Эдгардо думал только о том, как было бы хорошо, если бы его отец тоже обратился в христианство. Одна из наиболее известных в Италии того времени газет, связанных с церковью, —
В этой версии истории про чудесное спасение говорилось, что когда Эдгардо услышал, что скоро впервые после разлуки встретится с отцом, то очень обрадовался, потому что «надеялся обратить отца в свою веру и сделать из него такого же доброго христианина, как он сам». Но когда эта встреча произошла и Эдгардо обнаружил, что отец остается глух к его пламенным мольбам и упрямо цепляется за прежнюю религию, мальчик разразился ужасными рыданиями.
Этот мальчик был сущее чудо во плоти: «Папа пожелал увидеться с ним и пришел в восторг. Дитя благословляет служанку, которая крестила его и тем самым открыла перед ним двери католической церкви». Когда кто-нибудь спрашивал его, знает ли он, кто такой Иисус Христос, его лицо багровело от стыда — стыда за своих предков — и он отвечал: «Иисус Христос — это Спаситель рода человеческого, распятый евреями». В заключение католическая газета шутливо вопрошала: «И кто-то еще хочет, чтобы мальчика, в котором столько веры, вернули в гетто?»[83]
Сообщения такого рода, в большом количестве поступавшие из Рима и распространявшиеся католической прессой по всей Европе, были ответом на набиравшее силу движение, организованное с целью освобождения Эдгардо. Неужели с мальчиком вправду произошли такие перемены? Момоло и Марианна гневно опровергали католические «репортажи» как наглую ложь, однако некоторые их союзники — в том числе и Скаццоккьо, который лично присутствовал на нескольких пресловутых свиданиях Момоло с Эдгардо, — уже не были так уверены в ответе на вопрос, во что же теперь верит и чего хочет сам мальчик.
С точки зрения европейских либералов, у церковной версии истории было очевидно слабое место: ее нелепость просто лежала на поверхности. Брошюра, изданная в Брюсселе в 1859 году и осуждавшая церковь за похищение Эдгардо, вначале рассказывает о том, что предположительно происходило в действительности, а затем сосредоточивается на другой версии событий — той, что излагалась в бельгийской католической газете:
«Его отец следует за ним в Рим, и там ему позволяют увидеться с ребенком. Мальчик больше не хочет расставаться с ним. Он напуган, он хочет увидеть мать и сестер. Он говорит, что готов ехать всю ночь, если потребуется, лишь бы повидать их. Он хочет уехать, но церковники противятся этому». Затем церковь наносит ответный удар. «Начинается настоящая комедия, цель которой — подавить скандал: говорят, будто дитя ощутило непреодолимое призвание. Мальчик плачет — он уже не льнет к отцу, не просит отвезти его к матери. Нет, он стоит на коленях перед распятьем и призывает Пресвятую Мадонну. Он хочет, чтобы его заново крестили. Он хочет крестить всех евреев. Он станет миссионером, чтобы обратить их всех в христианство. И все это — в шесть с половиной лет!»
Кто здесь лжет, а кто говорит правду — более чем очевидно:
