20 октября, пока директор с Эдгардо все еще скрывался во Фрозиноне, Скаццоккьо и его коллеги из
Спустя четыре месяца после слезного прощания с Эдгардо дома, в Болонье, Марианна наконец снова смогла обнять сына. В пятницу 22 октября супругов Мортара пустили в Дом катехуменов в Риме и ввели в комнату, где взволнованный мальчик уже ждал их. Позднее в этот же день Марианна подробно рассказала об этой встрече в письме болонской подруге. Этот текст впоследствии переписывали и рассылали другим сочувствующим корреспондентам и публиковали повсюду — но только не на территории Папской области, где его сочли подстрекательским материалом и потому запретили. Вот что писала Марианна:
Сегодня утром мы с мужем явились к Дому катехуменов и узнали, что директор как раз сам вот-вот приедет: он возвращался из Алатри с моим дорогим сыном. Мы вошли и вскоре уже заключили в объятья нашего любимого Эдгардо. Плача и рыдая, я бросилась целовать его и целовала много раз, а он с большой нежностью тоже обнимал нас и целовал. Он весь раскраснелся от чувств и заплакал, разрываясь между страхом перед тем человеком, который не спускает с него глаз, и любовью к родителям, которая осталась прежней. Последняя в итоге победила, и он много раз громко повторил, что хочет вернуться домой — к родителям, братьям и сестрам. Я сказала Эдгардо, что он родился евреем, как и мы, и что, как и мы, он должен всегда оставаться им, а он ответил: «
Следующие сорок дней, вплоть до конца ноября, Марианна и Момоло оставались в Риме и регулярно курсировали между своим пансионом и Домом катехуменов, навещая Эдгардо. Что именно происходило на этих свиданиях, остается предметом споров, потому что здесь снова возникли две совершенно несхожие между собой версии истории.
Если верить родителям, мальчик жил в постоянном страхе перед своими опекунами-церковниками и отчаянно желал вернуться домой. Он был явно запуган священниками, которые беспощадно контролировали каждый его шаг и взгляд. Из слов Марианны можно было понять, что борьба в душе мальчика, который одновременно ощущал себя иудеем и христианином, стала испытанием, в котором его преданность родителям в итоге одержала верх над преданностью священникам, опекавшим его.
