Похищение Эдгардо Мортары полностью

Для этого иезуитского журнала (как и для католической прессы по всей Европе) доказательством того, что церковь поступила правильно, было отношение Эдгардо к родителям. И не просто отношение — само его поведение наглядно демонстрировало истинность католической религии. Твердое желание ребенка «настоять на своем любой ценой», его «тихое стремление жить подальше от родни» можно было объяснить только вмешательством высшей благодати, божественным свидетельством того, что крещение действительно состоялось. Церковники показали мальчика множеству самых разных «важных особ из духовенства и мирян, сановникам и дипломатам», и все они беседовали с ним. Кроме того, церковь разрешила родителям часто навещать сына. «И во всех этих обстоятельствах, — докладывал журнал, — он ни разу ни на миг не дрогнул».

А вот если говорить о поведении родителей Эдгардо, то Civiltà Cattolica изобразила совершенно иную картину, нежели та, что описывалась в еврейской и либеральной прессе. Страдания Момоло и Марианны объяснялись вовсе не тем, что у них отняли сына, а их ненавистью к церкви. Журнал рассказывал, что страх, который испытывал Эдгардо при мысли о родителях, был отнюдь не беспочвенным. «Они действуют с такой отчаянной решимостью не столько потому, что у них на время забрали одного из восьмерых детей, — ведь у них дома осталось еще семеро, — сколько потому, что их сын достался католической церкви».

Автор-иезуит рассказывал, будто сам разговаривал с Эдгардо через несколько дней после его первого свидания с матерью в Доме катехуменов. Мальчик признался, что эта встреча очень взволновала его. Обнимая его, мать заметила у него на шее медальон с изображением Пресвятой Девы Марии. Она очень разозлилась и сорвала медальон. Эдгардо оторопел, но из почтения к матери ничего не сказал. Но он будто бы сказал своему посетителю-иезуиту: «Я только твердил про себя: „Я христианин милостью Божией и христианином желаю умереть“».

Все это, говорилось далее в иезуитском журнале, заставляет в ином свете рассматривать вопрос о том, должен ли ребенок чтить отца и мать. Вернее, здесь следует задавать совсем другой вопрос: «Следует ли возвращать ребенка-христианина отцу-иудею?» И еще один: «Можно ли позволять отцу злоупотреблять отцовской властью и насильно делать из сына отступника?» Автор приходил к заключению: «Если мы поставим вопрос так, то потребуется лишь здравый смысл и малая толика веры в сверхъестественное, чтобы ответить: нет, не следует и даже нельзя. Это было бы бесчеловечной жестокостью, особенно если сын чует грозящую ему опасность и сам просит о защите». Если природа и предоставляет отцу право полностью отвечать за сына и заботиться о нем, то это еще не значит, что отец волен делать с ним все что хочет: он должен действовать только в интересах сына. Как может кто-то думать, что сына следует оставить во власти отца, если «тот почти наверняка воспользуется ею не для блага сына, а для приближения его погибели? […] Разве гражданское право не велит отобрать сына у жестокого и кровожадного отца, чтобы защитить детскую жизнь? Почему же тогда кто-то считает несправедливым сделать ради чьей-то вечной жизни то же самое, что считается справедливым, когда речь идет о его земном, временном существовании?»

Остальная процерковная пресса дудела в ту же дуду. Образ разъяренной матери-иудейки, которая срывает с груди сына священный медальон, не мог оставить читателей равнодушными. Кроме того, им внушали мысль, что родителей-евреев печалила не сама потеря сына, а то, что его хотели сделать христианином. Поэтому вместо человеческой жалости к родителям читатели должны были пробудить в себе древний гнев на коварство иудеев. В Болонье в декабре 1858 года еженедельная газета Il vero amico [ит. «Истинный друг»] не оставила своим читателям ни малейшего простора для воображения. Решив как следует приукрасить уже известную историю, журналисты сообщали, что Марианна, увидев сына, «пришла в ярость и сдернула медальон с шеи сына, вскричав с презрением: „Уж лучше мне увидеть тебя мертвым, чем христианином!“»[156]

В завершение контратаки Civiltà Cattolica свела все эти темы воедино, изобразив мальчика, которого осаждают жестокие родители-иудеи, мальчика, на которого снизошла благодать Божия, и попросила церковь предоставить ему духовную и физическую защиту.