Она сидела, вглядываясь в мое лицо через залитую сумерками комнату. Она верно сказала, все в ней было очень упорядоченно, логично, и мне через минуту предстояло встать, зажечь еще одну лампу, спросить ее, не хочет ли она еще что-нибудь сказать, пока мы не вышли, извиниться, выйти в ванную, вымыть руки и найти легкий плащ. За ужином мы непременно хоть немного поговорим о Роберте, а заодно о художниках и картинах, о нашем детстве и Конан Дойле, о том, чем каждый зарабатывает на жизнь. И я надеялся, что мы в любом случае будем говорить о Роберте Оливере и в эту и в следующие встречи. В ее выразительных глазах читалась не радость, но легкий интерес к тому, что она видит перед собой, и у меня было по меньшей мере два часа за столиком лучшего из окрестных ресторанов, чтобы добиться ее улыбки.
Ma chere!
Простите, пожалуйста, мое непростительное поведение. Это произошло ненамеренно и, уверяю Вас, не от недостатка почтения к Вам, а только от любви, которую Вы сумели пробудить за эти годы. Возможно, когда-нибудь Вы поймете, как человек, который уже видит перед собой конец жизни, целиком забывается вдруг, думая только об огромности предстоящей потери. Я не желал оскорблять Вас, и Вы, вероятно, уже поняли, что я приглашал Вас посмотреть картину с самыми чистыми намерениями. Это незаурядная работа, я не сомневаюсь, что за ней последуют многие другие, но прошу Вас, в знак того, что Вы прощаете меня, позвольте представить жюри первое из Ваших великих полотен. Думаю, они не смогут не заметить его утонченности и изящества, а если окажутся так глупы, что отвергнут, все же его увидят хотя бы члены жюри. Я подчинюсь Вашему требованию выставить картину под вымышленным или настоящим именем. Снизойдите до согласия, позволив мне думать, что я оказал некоторую услугу вашему дару — и Вам.
Я, со своей стороны, решился выставить картину с портретом моего юного друга, поскольку она восхитила Вас, но ее, разумеется, представлю под собственным именем, и ожидаю, что она по всей вероятности будет отвергнута. Мы должны приготовиться к удару.
Ваш покорный слуга.
В моей жизни с Робертом Оливером есть вещи, в которых я сама не могу разобраться, а мне бы хотелось, если это вообще возможно. Во время одной из последних ссор Роберт сказал, что наши отношения с самого начала пошли вкривь и вкось, потому что я отняла его у другой. Это было ужасное, совершенное вранье, но была в нем и правда: он был уже женат, когда я впервые в него влюбилась, и все еще был женат, когда я полюбила его во второй раз.
Я на прошлой неделе рассказала своей сестре, Марте, что врач попросил меня вспомнить все, что смогу, о Роберте Оливере, а она ответила: «Ну, вот тебе благоприятный случай говорить о нем двадцать пять часов подряд, никому не наскучив». Я ей сказала: «Тебе-то я точно не дам прочитать». Хотя я не в обиде на нее за ехидство — она меня любит, и в самое трудное время большая часть моих слез пролилась ей в жилетку. Она замечательная сестра, очень терпеливая. Может, история с Робертом принесла бы мне больше вреда, если бы не ее помощь. С другой стороны, послушайся я ее советов, в моей жизни не случилось бы многого, о чем я и теперь не жалею. Моя сестра — женщина практичная, но ей случается кое о чем жалеть, а мне, как правило, — нет, хотя любовь к Роберту Оливеру может оказаться среди исключений.
