— Не могу,— отрезал Каратаев.— Имею инструкции от самых больших начальников: быть всегда рядом с подполковником.
Он кивнул на Катерину.
— Но она нам позволит,— обратился к ней Беленький.
— Что вам позволить? — спросила Катя.
— Уединиться с Олегом Г аврилычем.
— А уж этого никак нельзя!
— Но это ущемление прав человека! — воскликнул оли- гарх.
— Как вам угодно. Но такова теперь наша жизнь: нынче всех ущемляют, и даже грабят.
Она взглянула на Олега. Он улыбался. По всему было видно, что ее ответы олигарху
ему нравятся.
— Хорошенькие правила! Не позволяют человеку поговорить с другим человеком.
— Позволяем. Но только не с такими человеками, как вы. Вы олигарх, к вам отношение в обществе особое. Мы еще не знаем, что вы такое и с чем вас едят.
Сеня всплеснул руками:
— Меня надо есть? Вы что — людоеды? Где я нахожусь, в конце концов? С кем имею дело?..
— Вы дело имеете со мной, а я человек строгий. У меня инструкция, и я ее выполняю. Так что извольте не только меня слушать, но и повиноваться.
Катя умышленно шла на дерзкий тон и на конфронтацию с наглецом, заявлявшим права на Олега. Она была при исполнении служебных обязанностей, отвечала за безопасность Объекта и могла действовать по своему усмотрению. А Олег одобрительно на нее поглядывал и как бы говорил: «Так его, так! Ишь, чего захотел: сто миллионов!»
И Олег рассмеялся, неожиданно для всех, и даже напугал Катерину. Он любил находить смешные ситуации и воображать сцену, которая смешила его же самого,— иногда надолго. В нем еще оставалось много от детства, и он берег в себе этот солнечный беззаботный мир. Он, может быть, потому так любил детей и часто выходил на детскую площадку, садился там на лавочке и часами наблюдал за малышами. Иногда заводил с ними игры,— и так, чтобы участвовали в них он и малыш, а родители ничего не видели. У него были серебряные карманные часы на серебряной цепочке. Он их очень любил и, сидя на лавочке, вынимал из кармана и покачивал на пальце. Малыши, как сороки, любят все блестящее. Часы им нравились, и они подолгу на них смотрели. Когда же он прятал их в карман, они еще продолжали посматривать в его сторону и ждали, когда дядя снова станет показывать им блестящую игрушку. И неизвестно, кого эта игрушка больше забавляла: малыша или его самого.
Не заметил, как к нему подвинулся Кахарский и зашептал на ухо:
— Этот человек нам нужен. Очень нужен! — ты меня слышишь?
Каратаев, не поворачиваясь к нему, громко возвестил:
— Слышу, Миша, слышу. И, повернувшись к нему, добавил:
— Я человек зависимый, я многим нужен. Надо вертеться, мой друг, иначе искусают.
И вдруг обратился к Беленькому:
— А вы Фихштейна знаете?.. Он ваш тезка, его зовут Сеней. Очень хороший парень. Ему нужны деньги. Ему всегда нужны деньги. Помочь бы ему, а?..
Олигарх удивленно смотрел на Каратаева, не мог понять, к чему это он заговорил о каком-то Фихштейне?.. Миша Кахарский тоже не понимал, почему это Олег вдруг заговорил о Фихштейне. А Олег смотрел на них и тоже не понимал, почему это они его не понимают. Ведь он сказал такую простую вещь: Фихштейна зовут Сеней и ему, как и этому, что сидел с ним рядом, тоже нужны деньги. Может быть, не так много, но если бы Сене отвалили хотя бы один миллион, он бы от него не отказался.
Каратаев вдруг встал. И обратился к Катерине:
— А вы скажите: я имею право на прогулку?
Они извинились и пошли гулять.
Во дворе замка, внутри ограды и за ее пределами неожиданно возникло оживление. Вначале послышался шум автомобилей, а потом появились люди. Они все были в штатском, но как-то странно вели себя: никого не замечали, сновали туда-сюда, совали нос в каждый угол. Олега и Катерину, вышедших из замка, оглядели с ног до головы. Ничего им не сказали, но долго провожали взглядом, пока те не поднялись вверх по тропинке и не исчезли в кустарнике на вершине скалы. Однако не успели они сесть на камень, на котором сидели прошлой ночью, возле них, слева и справа, замельтешили люди. Они, как летучие мыши, сновали туда-сюда, выглядывали из-за кустов, слушали. Наконец, они успокоились, затихли, но Олег и Катерина, казалось, слышали их дыхание. И говорить им ни о чем не хотелось. Олег свесил над коленями голову, задумался. Он сейчас напоминал того всадника из сказки Пушкина, который очутился на развилке дорог и читал надписи: куда ни пойдешь, везде его ждет беда. Невесело улыбнулся, покачал головой:
— А я-то думал: вот я встретил, наконец, свою любовь, мы поженимся и заживем счастливо.
— И заживем счастливо! — воскликнула Катя.— Нам ничто не помешает.
— Да нет, они нам уже мешают. А там и совсем устранят меня с дороги. Я им мешаю. Они такого не потерпят. Как я раньше не подумал об этом?
И с минуту помолчав:
— Поезжайте-ка вы домой, Катюша. Боюсь я, как бы они и вас со мной не зацепили. Люблю я вас, Катя, а потому и хочу вам счастья. Уезжайте. И сейчас же!
Катя нежно обняла его голову и, не стесняясь парней, которые залегли рядом, четко проговорила:
