— Да, Иван Сергеевич, как Тургенев, но можете называть меня Иваном. Я хотя уже и пожилой, но еще не старик.
— Что верно, то верно; я тоже не старушка, так что, надеюсь, на этой почве мы с вами поладим. Как вам у нас служится?
— Не о том я мечтал в жизни, но теперь–то, когда всем так трудно… Ничего. Бога гневить не надо.
— Вы москвич?
— Да, родился в Зарядье, где жил писатель Леонов. Но пришли новые русские, домик наш деревянный купили, а нам предложили квартиры на окраине Москвы, в Медведково. Поначалу–то ничего было, втроем с родителями жили, но потом я женился, двое детей у нас. Тесновато, но и то сказать: бывает, и хуже живут.
— Вы, наверное, знаете, у меня фабрика есть. Теперь вот доходы хорошие пошли — могу помочь вам.
— Помочь?.. Это как–то странно слышать. А на каких условиях?
— Никаких условий! Помогу и все.
Открыла сейф и достала оттуда пять упаковок достоинством в десять тысяч долларов каждая.
— Вот вам — на обустройство семьи. Можете и машину купить.
Иван брать деньги не торопился.
— Берите же!
Иван пожал плечами.
— Неудобно как–то. Я ведь расплатиться не смогу, — по крайности, в скором времени.
— А и не надо расплачиваться. Мы, русские люди, во всем разуверились; уж и вообразить не можем, что человек человеку может вот этак, запросто, помочь. Фабрику мне продали дешево, она почти так досталась, а вот сейчас прибыль от нее пошла. Так почему бы мне и не помочь своему, родному?..
— Своему… родному?
— Ну, да. Родному. Мы же с вами русские люди — значит, одного рода, родные. Вот если евреи, так те помогают друг другу; бедные приходят в синагогу и им дают деньги. А мы что же — хуже, что ли, их?.. Не понимаю вас.
Капитан взял деньги и неуверенно, неторопливо положил их в карман. И отвернул взгляд в сторону, стеснялся смотреть на Катерину. Поговорили еще несколько минут. Потом Катерина поднялась, сказала:
— Идите, капитан, на дежурство. А то еще позвонит генерал, а вас нет на месте.
Неловко поклонившись и краснея, направился к выходу. А Катя, глядя ему вслед, подумала: «Нескладно у меня все это вышло, но как же иначе?.. По–другому я не умею, а помочь парню хочется. И не только ему». Она хотела бы собрать всех русских офицеров своего отделения, именно русских! Что же поделать, если она стала такой националисткой? Все чаще задумывалась: почему это представители малых народностей, — те же кавказцы, или прибалты, — помогают друг другу, сплачиваются в группы, землячества и думают только об одном: как бы обмануть русских, взять у них и без того мизерную зарплату, пенсию и поделить между своими, только своими, а русские, как дети, ничего этого не видят. И дерут, дерут с них шкуру. По краю крыши огромного здания надпись: «Колхозный рынок». Еще с советских времен осталась, а попробуй, встань тут у прилавка вчерашний колхозник с морковкой или свеклой, выращенной у себя на огороде, — его кавказцы тут же вытолкают. И русский уходит покорно, смиряется, терпит. Да что же мы за люди такие, русские? Где наша хваленая загадочная душа, о которой пишут поэты? Где славянский характер, та силушка, что в полках Александра Невского и Дмитрия Донского священным огнем горела?.. Где деды наши, прадеды, что в сорок пятом Европу на колени поставили, немецкому зверю хребет сломали?.. Вон они, побелевшие от времени старички. В свой час Россию защитили, нам жизнь подарили, а теперь плетутся под презренными взглядами кавказцев, смотрят печальными глазами на горы апельсинов и яблок, а купить ничего не могут.
Катя не однажды наблюдала эти картины, и хотелось ей подойти к каждому, попросить прощения за глупую и пустую молодежь, не сумевшую защитить старость своих дедов, и отдать старикам последние деньги, и отвезти их домой на машине…
Обливалось слезами сердце, и давала себе клятву положить все силы, а если нужно будет, то и жизнь за своих, за русских — за дело, которому так беззаветно служили ее деды и прадеды.
Сжимала кулачки, готовая ринуться в любую драку, лишь бы защитить свой род. Не женское это дело — кидаться в драку, — скажет нам иной рассудительный читатель, но таков был характер у нашей героини, а из песни слов не выбросишь.
Отсюда, из этих картин и переживаний, и шел ее священный яростный национализм.
Положила на ладонь мини–телефончик, нажала кнопку «Прослушивание и запись», набрала номер квартирного телефона Автандила. И услышала беспокойный, нервный голос полковника. Говорил он быстро, заикаясь и захлебываясь, на своем родном языке.
Прилегла на диван в комнате для отдыха, слушала. Ничего, конечно, не понимала, отдельные слова и даже фразы Автандил говорил по–русски. Раза три повторил: «Нада брать, нада брать!..» Где и кого брать, зачем, с какой целью — этого Катя не понимала. И еще по–русски: «Москва — Мадрид».
Полковник называл Старрока — и тоже нервно, беспокойно, с шипящим присвистом и вороньим карканьем. «Старрок, Старрок!..» И дальше шла речь, не похожая ни на какие известные Кате языки.
