От души будто отвалился тяжелый камень. Не совсем отвалился, а лишь перестал так сильно давить. Ему даже пришла мысль: «Жениться я еще могу, но любить — избави Боже!»
Прилег на кровать, стоявшую поближе к окну, позвонил Вялову и Малютину, пригласил их вечером на чай. Потом позвонил банкиру, у которого держал большую сумму денег. Это был молодой еврей, родственник семьи Горбачевых, или, по крайней мере, так о нем говорили. Он стал банкиром еще за несколько дней до развала Советского Союза, — видно, знал заранее, и вначале работал каким–то незаметным клерком, а затем вдруг получил команду из министерства финансов принять банк. В один день ему вручили все ключи и коды от золотых кладовых, и в тот же день он уволил большинство служащих и набрал новых, — своих да наших. Возле банка и в самом банке появились вооруженные люди, охрана десятикратно увеличилась. Звали его Романом.
В банке его не оказалось, он лежал дома с температурой и ни с кем не говорил даже по телефону. Но когда ему сказали: «Олег Каратаев», он схватил трубку и осипшим голосом воскликнул:
— Олег, — ты?
— Я, я… Что с тобой случилось? Ты никогда не болел, а тут вдруг — температура?
— А-а, пустяки! Выпил холодного пива. Ты же знаешь: у нас сейчас мода на пиво.
— К тебе приедет мой человек: распорядись, чтобы ему выдали крупную сумму, — и так, чтобы без шума, в комнате, чтобы никто не видел.
— Все будет сделано, но скажи мне, Олег: какую сумму ты хочешь снять? И уже почему берешь наличными? Это же опасно.
— Не беспокойся, сумма не так велика. Буду несколько раз брать по пятьдесят–сто тысяч. Пустяки!
— Да, это пустяки. Я думал, ты смахнешь сотни миллионов!
— Но разве сотни миллионов можно унести в сумке или чемодане?
— Сотни нельзя, а десятки можно.
— Ты за мои вклады не беспокойся: сегодня я возьму десяток миллионов, завтра положу на вклад сотню.
— О! Ты всегда меня поражал уже таким размахом… У тебя что — есть цех и там печатаешь доллары? Но я шучу, шучу. Твои доллары валятся словно с неба, и нас не интересует, какой это Яхве оттуда тебе их сыплет. Я твои вклады держу в строжайшем секрете. И так будет всегда, пока наша власть. А власть мы взяли навсегда. Октябрьской революции больше не будет. Матрос не придет в банк и мне не скажет: ты — временный, уходи! Никуда я не уйду и буду хранить твои денежки. И лишь немножко брать с них процент. Ты же знаешь: процент — наше изобретение. Ты делаешь деньги, мы делаем процент. И неизвестно, кто из нас умнее. Завтра тебе уже могут не давать деньги, а наш процент останется. Процент — это родничок, который течет вечно. Но ты, пожалуйста, не думай, что Роману так легко держать твой вклад в секрете. Нет, не легко, но Роман будет крепко держать секрет. В министерстве финансов появился какой–то ке–ге–бешник и на нас шлет комиссии. Ты слышал по телевизору, как прижали Гуся… Ты не знаешь Гуся? Ах, Боже мой! Чего же ты тогда знаешь? Гусь — это Гусинский, Банк «Медиа- Мост», олигарх! Он скажет ребятам из НТВ, и они тебе сделают котлету. Из любого. Даже из него, этого нового президента. Но буду короче: держать тебя в секрете нелегко. Мне это кое–что стоит.
— Хорошо, хорошо — расплакался. На днях сыпану на твой личный счет полмиллиона. Покупай с потрохами всех чиновников. Ты же знаешь: теперь в России все продается и все покупается. Ты хочешь иметь атомную бомбу?.. Иди на птичий рынок — там купишь. Хочешь слона — тоже купишь. Странно, что это говорю я тебе, а не ты мне.
— Послушай, послушай! — перебил его Роман. — Ты говоришь так, как моя тетя Циля, которая живет в Одессе. Мне кто–то говорил, что ты еврей. Теперь я вижу, что это правда.
— Во–первых, ты меня не видишь, а слышишь. Во–вторых, я не еврей, а еврейка моя мама, а папа имеет такую национальность, что и сам не может сказать. Он у меня как Ельцин: физиономия русская, а душой тоже еврей. В России много таких. Вон Жириновский: мать у него русская, а отец юрист. А?.. Хорошенькое дело — юрист. Но разве есть такая национальность? Вот и такой у меня папеле. Иногда говорит, что он русский, и ругает маму жидовкой, а в другой раз задумается и мне скажет: если бы я знал, что я такое есть. И мне советует называть себя русским, потому, говорит, что русский это значит никакой. Русских отучили от своей национальности, и они как овцы: бредут, не зная куда, ищут какую–то свою Родину. А скорее всего, ничего не ищут. Им сунут в рот кусок хлеба, и они довольны. Пустой народец, эти русские! Их никто не любит, а они любят всех. Например, Гуся. Гусь сдирает с них шкуру, а они его любят. Ну, скажи: у вас в Израиле так можно?
Олег долго еще говорил в таком же духе, и знал, что для Романа его речь звучит райской музыкой. И Роман, чуть не рыдая от восторга, проговорил:
