Ее голос потонул в шуме; кавказцы, озираясь, пятились к черному выходу. На месте оставался один полковник. А из кухни выскочил молодой кавказец с усиками, в руках его блеснула вороненая сталь пистолета. Катя машинально отклонилась за колонну, и в тот самый момент раздался выстрел. От колонны отлетела штукатурка. Еще выстрел. Кавказец подбежал к окну, прицелился, но Катя, достав из кармана юбки свой маленький «Вальтер», пряталась за колонну. И когда прозвучал третий выстрел и кавказец барсом к ней бросился, она нажала курок. Кавказец дрогнул, схватился за шею. Из руки выпал пистолет. Поднял стул и двинулся на Катерину. Она снова выстрелила. Теперь уж кавказец остановился, вытаращил на нее страшные черные глаза, раскрыл рот. В столовую ворвались омоновцы, кто–то дернул за руку Катю, заслонил собой. Это был Олег. Ногой он толкнул кавказца, поднял с пола пистолет и потащил к выходу Катерину. А на дворе послышались выстрелы. Омоновцы брали кавказцев. Кто–то докладывал Старроку:
— Взято одиннадцать человек.
Старрок к Автандилу:
— Это все?
— Да, все.
Катя рванулась из объятий Каратаева, подошла к Старроку. Сказала:
— Верно, их было одиннадцать. Двенадцатый — полковник.
— Ты что же, считала?
— Успела пересчитать.
— Хорошо, жива осталась. Пришлось бы мне отвечать за тебя перед министром.
— Я бы не хотела, чтобы вы за меня получили выговор. Надеюсь, получите орден.
— И тут язвит, шельма! — подумал Старрок.
В залу, между тем, вводили кавказцев. Их было одиннадцать молодых, холеных и здоровых мужиков. На ходу им крутили руки, вытаскивали из карманов документы, ножи, пистолеты. Раненый сидел на стуле возле окна.
— А этого перевяжите.
Катя подошла к нему, сорвала с него белую рубашку, разорвала на тряпки, стала перевязывать. Он смотрел на нее жалобно и виновато. Прохрипел:
— Это ты меня?
— Сам себя наказал. Не начни ты в меня палить, так и цел бы остался. Злой ты, как шакал, а таких–то Бог карает.
Старрок приказал отправить его на машине Автандила в больницу и там выставить часовых.
— Не упустить его. Он нам особенно нужен.
Кто–то из раскрытой двери крикнул:
— Лейтенант ранен!
— Артур? — подбежала к нему Катя.
— Да, Артур. Мы его на «Волге» в больницу отправили.
— Тяжело ранен?
— Будто бы нет. В плече пуля застряла. Он рукой рану прижал, говорит: «Кость не задела. Повезло». Хороший он парень, этот лейтенант. Двоих кавказцев скрутил, а третий из кустов в него выстрелил.
Другой омоновец рассказывал:
— Три кавказца в кустах затерялись, думали, упустим, а там из леса рабочие парни с повязками дружинников выступили. Ну, и этих троих скрутили.
На всех кавказцев надели наручники и повели к автобусу. У дверей второй столовой, где держали девушек, выставили часовых. Старрок, Тихий, майор Катя и с ними Каратаев сели за стол, приказали принести чай. Автандил, предваряя вопросы генерала, вскинул над головой руки и голосом, напоминавшим сталинский, воскликнул:
— Зачем такой шум? Я приехал сюда, чтобы миром дело кончить.
— Да, да — миром, — сказал Старрок, — знаем мы этот ваш мир.
И генерал подступился к полковнику с допросом.
Сразу же после перестрелки и ареста одиннадцати кавказцев Петрунин на глазах у ошалевшего корейца натянул между деревьями веревку и, когда хозяин лагеря спросил: «Зачем ты делаешь?», посмотрел на него сердито:
— Ты хозяин этого лагеря?.. Плохо твое дело, брат. Схватят тебя за шкирку и потянут в кутузку.
— Кутузку?.. Что он есть, кутузка?
— А это ты там узнаешь, когда тебя в камеру вместе с кавказцами посадят.
— Камера? Тюрьма, значит. Зачем камера? Что плохого делает иностранный коммерсант? Я не стрелял. У меня нет пистолета.
— Там расскажешь, что ты делаешь. Лагерь–то твой!.. А теперь вот — фабрика будет — труба, дым, грязь. Кто захочет сюда ездить? Крышка тебе, Корея! Бери ноги в руки и валяй домой.
Подошла Екатерина. И — к корейцу:
— Ты лагерь хотел продавать?
— Да, да — продам лагерь. Сейчас продам. Но денег много надо.
— Сколько же?
Кореец замялся, стал что–то на руках показывать. Видно, слова какие–то забыл. Но потом сказал:
— Двести тысяч долларов!
— Ну, ты загнул парень! — пропел Петрунин. А Катерина предложила:
— Бери любую половину.
— Что есть половина?
— Ах, косоглазый бес! — вскинулся Петрунин. — Слов русских не понимаешь, а имущество наше к рукам прибрал.
Кореец догадался и замотал головой:
— Хорошо есть, хорошо! Давай половину.
Катя поручила Петрунину оформлять документы, а сама пошла в детскую столовую, где томились в ожидании своей судьбы девушки. За ней неотступно следовал Каратаев.
У дверей их встретил омоновец:
— Плачут девушки.
— Чего ж они плачут, дурочки?
— Боятся, задаток от них потребуют. Им по тысяче долларов дали. Говорят, истратили половину и взять их теперь негде.
Катя и Каратаев вошли в помещение, и девушки, онемев от страха, смолкли. Катя громко спросила:
— Вас триста душ должно быть. Где остальные?
— На втором этаже они, в спальных комнатах сидят.
— Зовите всех сюда. А вы, красавицы, чего нос повесили? Вот ты… как тебя зовут?
Подошла к рослой кареглазой девице:
