Эти мои мысли я изложил столь подробно и тщательно в чаянии, что они окажутся полезны молодым людям и послужат для них примером. Но, как гласит поговорка, даже капусту сажают для чего-то, — и этика и религия внемлют голосу здравого смысла. До часа, назначенного Аланом, оставалось совсем немного времени, а месяц зашел. Уходя, я ведь не кликну за собой тех, кто меня выслеживает, и, упустив меня в темноте, они по ошибке займутся Аланом. Если же я останусь, то смогу хотя бы предупредить моего друга и, как знать, не избавит ли это его от верной гибели. Следуя своим желаниям, я поставил под угрозу безопасность других людей, и повторить то же самое в стремлении покарать себя было бы по меньшей мере глупо. И я вновь опустился на землю, с которой едва поднялся, но уже в совсем ином настроении — дивясь моей прошлой слабости и радуясь теперешней спокойной рассудительности.
Вскоре в чаще раздался легкий треск. Я нагнул лицо к самой траве и просвистел первые две-три ноты песни Алана. Сразу донесся столь же осторожный ответ, и минуту спустя мы почти столкнулись во мраке.
— Это ты, Дэви? Наконец-то! — прошептал он.
— Я самый, — шепнул я в ответ.
— До чего же я заждался тебя! — сказал он. — Уже столько времени я тут! Весь день в стогу сена, где и ладоней своих не видел, а потом два часа на этом месте высматривал тебя, а ты все не шел! И надо сказать, ты вовремя, я ведь завтра утром отплываю… Завтра? Нет, сегодня.
— Верно, Алан, — сказал я. — Полночь, наверное, давно миновала, и отплывешь ты сегодня. А путь у тебя неблизкий.
— Только прежде мы успеем поговорить как следует, — перебил он.
— Еще бы! И мне надо сообщить тебе много важного, — сказал я.
И я рассказал ему обо всем, что произошло, — вперемешку, но достаточно внятно. Он выслушал меня, почти не задавая вопросов, но порой весело смеялся, и от его смеха в этой тьме, скрывавшей нас друг от друга, на душе у меня становилось удивительно тепло.
— Да, Дэви, ты редкостный чудак, — сказал он, когда я умолк. — Просто неописуемый, и, думаю, больше мне такие не встретятся. Ну, а что до остального, так Престонгрейндж — виг, как и ты, и потому я про него ничего говорить не стану, но, черт побери, по-моему, он был бы тебе неплохим другом, если бы ты только мог доверять ему по-настоящему. А вот Саймон Фрэзер и Джеймс Мор одной со мной породы, и я назову их так, как они заслуживают. Черный дьявол был родоначальником Фрэзеров, это все знают. Ну, а духа Макгрегоров я не терплю еще с той норы, когда толком ходить не научился. Помнится, расквасил я одному из них нос и сам на него повалился, потому что ножонки меня еще плохо держали. В тот день отец, упокой господь его душу, очень мной гордился, и, думаю, не без причины. Робин, не спорю, волынщик отменный, — добавил он, — но Джеймса Мора, по мне, пусть черт заберет, и чем раньше, тем лучше.
— Об одном нам следует подумать, — сказал я. — Прав был Чарлз Стюарт или ошибся? Они только меня выслеживают или нас обоих?
— А ты как думаешь? — спросил он. — Ты ведь теперь человек многоопытный!
— Не берусь судить, — ответил я.
— Вот и я тоже, — сказал Алан. — По-твоему, эта барышня сдержала свое слово? — спросил он затем.
— Да, — сказал я.
— Ну, тут не угадаешь, — заметил он. — А впрочем, это уже все позади: он давным-давно вернулся к остальной шайке.
— А сколько их, как ты полагаешь? — спросил я.
— Тут надо рассудить, — ответил Алан. — Если они охотятся только за тобой, так пошлют двоих-троих парней побойчее, а если и на меня рассчитывают, меньше, чем десятком, не обойдутся.
Ну что с ним поделаешь! Я засмеялся.
— По-моему, ты собственными глазами видел, как я один расправился с такой же оравой, а вернее сказать, с вдвое большей! — воскликнул он.
— Ну, это не так уж важно! — перебил я. — Мне ведь удалось сбить их со следа.
— Ты думаешь? — сказал он. — А вот я не поручусь, что они не рыщут сейчас здесь. Видишь ли, Дэвид, послали-то горцев! Фрэзеров и Макгрегоров, а я не стану отрицать, что и те и другие — и Макгрегоры в особенности — свое дело знают и опыта им не занимать. Когда человек отобьет на равнине отборное стадо да прогонит его, скажем, миль десять, а черная солдатня ему на пятки наступает, вот тогда он кое-чему выучивается. Я и сам приобрел свою сноровку таким способом. И не спорь! Это получше войны, хотя и война отличное дело, если бы только поменьше всякой бестолковщины на ней случалось. И тут Макгрегоры большие мастаки.
— Бесспорно, это еще один изъян в моем образовании, — сказал я.
— Что верно, то верно, как я всякий раз убеждаюсь, — ответил Алан. — Стоит вам поучиться в колледже, и, странное дело, никто из вас уже не замечает, какие вы все невежды. А про греческий и древнееврейский мне не толкуй: я-то знаю, что не знаю их, и в этом вся разница. Возьмем тебя: повалялся на животе в кусточках и заявляешь мне, что сбил со следа Фрэзеров и Макгрегоров! Нет, вы послушайте! Я, говорит, их так и не увидел! Так они же, дуралей, тем и живут, что их не видят!
— Предположим самое плохое, — сказал я. — Так что мы будем делать?
