- А знаете, почему с ним столько проблем? – Пропищал пупс. – Потому, что куда его не целуй – всюду задница!
- А знаете почему он не работает, сколько не проси? – Спросил ящер. – А он не может, - руки из задницы растут!
- А если что он и делает, все через задницу получается! – Добавил смеха буревестник.
Друзья развеселились и рассмешив утешили Оли. Массовая драка была предотвращена.
С Тлалоком ссор у Владлена Карловича вроде не было, но доставалось богу дождя ещё больше. Так как коммунисты должны были быть атеистами, последователи Говённого его просто игнорировали.
- Бога нет! - говорили они, с умным видом проходя в метре от великана, глядя куда-то сквозь него и даже не поздоровавшись, чем вызывали недоумение Тлалока. Скальные пупсы, ящеры и буревестники были объявлены Интернационаловым белогвардейцами, неприсоединившиеся огородники - левыми эсерами, а пустынные ящеры - интервентами. Кроме того, Сруль наговорил всем кучу гадостей друг про друга. Он снюхался с тихарём-доносчиком, и теперь они доносили сообща. Мне Говённый наговаривал на Улюлюля, Улюлюлю на меня. Пупсам на ящеров. Ленивцам на тихарей, и даже носорогу на мегатерия. Вместе с тем он всё всегда отрицал. Подхалимничал, втирался в доверие и, как назло, всегда появлялся во время каких-либо важных дел, встреч и разговоров. Несмотря на всю пакостность Говённого, я испытывал жалость и сочувствие к единственному в долине человеку, и мне было неловко посылать его подальше тем более, что открыто Интернационалов не выступал. За меня это делали обычно Оли и Дрыстун-Стрекотун. Последнего мой земной собрат особенно боялся, ибо вампир застращал его, сказав, что каждый кого он укусит своим ядовитым зубом,( которого по правде у Стрекатуна не было), превратится в такого же как он дрыстуна.
Дальше терпеть выходки лидера оппозиции было не безопасно, мне следовало положить им конец. После ухода кентавров я нашёл соотечественника и серьёзно поговорил с ним. Я уличил его во всех делишках и предупредил,
-чем может кончиться междоусобица в долине, когда вокруг столько хищников и врагов. Пристыжённый Сруль Акакиевич только головой кивал.
- Я понимаю, что поступаю подло, но ничего не могу с собой поделать, - жаловался он. - Вот бывает плохо тебе, тяжело, а сделаешь какую-нибудь гадость, и на душе становится легче, светлее, даже жить хочется. А ведь мне так тяжело. Вот у тебя Оли есть. Ты её целуешь, обнимаешь, а мне тоже хочется, я же всё-таки мужчина. Почему другим можно, а мне нельзя?