Перебрав целиком среднюю полку, Вера добралась до предмета, завёрнутого в дерюжку, что не укрылось от взгляда хозяйки бара, даже в полудрёме способной контролировать обстановку.
– Ты сама разрешила, Маш.
– Всё, кроме этого.
– Ну, значит, там-то и сокрыто главное, – потёрла руки сыщица.
– Я уже сказала, что там!
– Нет, ты не сказала.
– Неважная штука одна. Просто не трогайте, смотрите дальше.
Вера нехотя продолжила разглядывать картинки на досках, но движения её стали рассеянными, а зрачки косили направо.
– Всё-таки хотелось бы…
– Я слышала.
– Но в чём тогда смысл, если мы смотрим только часть?
– Это даже не картина. Тебе недостаточно моего честного слова?
Витторио, отлично зная цену Машиной честности, неожиданно для всех дёрнул за край тряпицы, и деревяшка кошкой прыгнула ему на руки, по пути развернувшись.
Голая женщина с огромным нимбом.
– Он ей велик, – отметила Холмская.
Машка хотела отобрать портрет, Витька не дал. Тогда она злобно засопела и ещё туже завязала на груди узел из рук.
Разглядывая нимб, специалистка продолжила:
– Мне определённо нравится такая несоразмерность.
Маша вспыхнула гордостью. Без сомнений, автором «лика» была она.
– В примитивизме ценится дичь, – заключила Вера.
Изображённая женщина держала очки и клетчатую рубаху – предметы, которые Маша силилась сделать частью персонального бренда, словно не замечая оправы того же фасона на половине знакомых и той же красной клетки дровосека на проезжающих мимо школьницах-скейтершах.
Руки были отставлены от тела под нездоровым углом, а пальцы (извечный камень преткновения бездарностей) росли из ладоней, из кистей, друг из друга, поэтому вещи опасливо опирались о них, предпочитая висеть в пространстве независимо, возможно, удерживаясь силой молитвы.
Холмская уже видела такую манеру рисования, много лет назад.
Всплыли события, исторгнутые из биографии.
Всплыли имена, перечёркнутые обидой.
Всплыли физиономии, затёртые усердно, до дыр.
– Ты не лежала в детской больнице? – спросила, приглядываясь, Вера.
– А зачем мне болеть? У меня правильное мышление, и тело моё здорово. Болеют, чтобы добиться вторичной выгоды.
Она снова была непроницаема. Весь запас искренности истратила на автопортрет, и было отчего-то радостно, что есть он на свете – снова в дерюжке и снова в шкафу, но осязаем, существует, болит.
Желчь разлилась. Скоблидюк сделала вдох и поперхнулась воздухом. Снизу прижала тошнота, сверху – её вечная спутница головная боль. Зачем канителиться, если можно взять обычную бумагу или опуститься ещё ниже: воспользоваться электронной почтой? Все так делают, всем норм.
Дана пожурила внутренний голос за употребление слова «норм» и напомнила себе держаться подальше от вещей, которые делают все.
Она вытерла со стола бычью желчь, зная, что смердящее пятно всё равно останется. Внутри зашевелилась ненависть к Холмской. Это из-за неё. Ей предназначается бумага, окрашенная в технике эбру.
Впрочем, ещё не окрашенная. Ещё только предстоит смешать ингредиенты и тонкой кисточкой нарисовать на поверхности воды крошечные черепа, которые отпечатаются на чистом листе. Скоблидюк было в тягость производить такое количество манипуляций, да уж больно хотелось напугать противника! Она представляла, как враг достаёт письмо без конверта и в страхе оглядывается – кто сумел пронести его через несколько постов охраны жилого комплекса «Элитное раздолье»? (Или «Боярские палаты», а может, целый «Божественный чертог» – адрес пока узнать не удалось.) Холмская закрывает платиновый почтовый ящик бриллиантовым ключом, смотрит повнимательнее на весёленький цветной узорчик, который оказывается россыпью зловещих символов смерти, и вспоминает ядовитые письма эпохи Возрождения. Если она так яростно чесалась на нервной почве в гостях у Виктора, то как трусиха отреагирует на мнимое отравление? Покроется крапивницей, перестанет спать, зачахнет. Слишком долго. Настоящего яду бы, только где его взять…
Лист лежал среди почты с таким видом, будто желал растолкать своими цветными разводами накопившиеся рекламки. Отправитель, выбрав нарочито дорогую бумагу, сэкономил однако на конверте и марке – Вера поразилась столь избирательной жадности, но пускаться в дальнейшие размышления не стала.
«Госпожа Скоблидюк просит милости госпожи Холмской составить компанию за ужином с дресс-кодом…» – гласили первые строки письма.
Судя по дате в уголке, оно должно было прибыть две недели назад, как предписывает этикет, однако Витторио тоже получил свой пёстрый листочек аккурат в день званого ужина, поэтому можно было с уверенностью сказать, что Дана опоздала с приглашением.
– Ну что, откажемся? – с надеждой спросил Витёк. – По правилам мы можем наплевать на приглашение, если оно поздно пришло. Не хочу идти в логово этой тётки, боюсь я её!
– Странно, ты-то тётку приглашал к себе.
– С испугу! Знаешь, что бывает, если ведьму не позвать? Почитай «Спящую красавицу», там всё максимально доступно разъясняется.
– Сам поддержал её идею пройтись по домам с ответными визитами…
– Я? Не припомню такого.
