Но она только крепче сжимала пальцы. И глядела с холодным безразличием, как я тщетно хватаю ее за костлявые запястья, силясь оторвать от себя. Судорожно пытался хоть чуть-чуть вдохнуть – не получалось.
Поэтому я отпустил ее руки и зашарил по полу. Тварь мельком глянула туда и снова уставилась мне в глаза, словно желая увидеть, как в них угаснет жизнь…
Пальцы задели гранату. Перед глазами уже мельтешили черные точки, жуткое бледное лицо понемногу расплывалось. Я не колеблясь дернул чеку.
Очнулся уже на полу, чуть не ослепнув от вспышки. Тварь каталась по полу, остервенело терла глаза. На этот раз я не стал дожидаться, пока она придет в себя, вскочил и бросился бежать.
Можно было попробовать вернуться туда, где остались Огнеглазка и Посланник. Но я рассудил, что не стоит: избавившись от этой жуткой каменюки, они вспомнят, что пытались прикончить друг друга. И попадать меж двух огней совершенно не хотелось. Да, они оба успели спасти мне жизнь, но каждый ради своей цели. И зачем мне помогать кому-то из них искать Философский Камень, а потом ждать, пока меня придушат?
Я бежал по пустым коридорам, то и дело сворачивая, пока не убедился, что тварь осталась далеко позади. Притормозил и огляделся: меня занесло в небольшое пустое помещение. То есть абсолютно пустое: ни зрение, ни слух, ни обоняние не улавливали ничего.
Как бы далеко я ни убежал, меня еще могли догнать. Ладно еще Огнеглазка или Индиго, хотя тоже не сахар. Но манекены или тот хищный камень были бы гораздо хуже. Поэтому я погасил фонарик и втиснулся в маленькую темную нишу в стене, чтобы не заметили сразу. Зажал фонарик в руке и напряженно вслушивался в темноту: вдруг кто-то – или что-то – действительно явится сюда за мной.
Вспомнилось, как сестра сидела на кухне за столом, спиной ко мне, подставив лицо солнечным лучам. Это было одно из тех детских воспоминаний, где времени словно бы не существовало и ни часы, ни дни недели не имели значения. Я видел только силуэт сестры за столом, и солнце золотило ее длинные волосы, превращало воду в стакане в сгусток света.
Только увидев этот стакан, я осознал, как хочу пить. От безумной жажды язык присох к небу, и ни о чем, кроме воды, думать было невозможно. Тихонько обогнув стол, я подошел к сестре, свистнул у нее стакан, торопливо пригубил. Вкуса никакого, я словно глотал воздух.
Сестра даже не шелохнулась. Ее волосы ниспадали густой волной, занавешивая лицо: она склонилась над простенькой электронной цепью. Эта сцена всплывала у меня в памяти часто: Бриджит всегда нравились пазлы и электроника. Я с ними не очень дружил, но сестра, с ее терпением и логикой, обожала такие головоломки.
Стакан у меня в руке казался чем-то чужеродным, будто из другого мира.
– Давай помогу, – предложил я.
Завеса волос по-прежнему мешала увидеть ее лицо.
– Не надо, я сама, – как всегда, ответила сестра.
Страшная жажда мучила, кружила голову. Я снова попробовал глотнуть из стакана – опять сухость и никакого вкуса, словно я пытаюсь пить не воду, а свет.
– Да ладно, давай вместе попробуем, – просипел я, но Бриджит уже не соединяла конденсаторы с резисторами: перед ней лежали кукольная голова, руки и ноги. Все это она скрепляла проволокой, а посреди туловища была батарейка, которая пульсировала, будто сердце. Вот она шевельнула своими маленькими детскими пальчиками, и я увидел, что они измазаны темно-красным.
Жажда стала невыносимой, сдавила горло, и я уже не глядел, что творилось под пальцами сестры. Третий раз поднес стакан к запекшимся губам, и третий раз ни капли не вылилось. А когда опустил, то заметил, что в нем действительно не вода, а свет: я держал в руке слабо светящееся шейное кольцо Посланника.
Под окровавленными пальцами Бриджит обретало форму неживое пластмассовое тело в красных пятнах на белой как мел коже.
Теплый золотистый свет, заливавший комнату, сменился на холодный серебряный, будто вместо солнца вышла луна. Я так и не видел лица сестры за ее волосами. Отдельные его черты помнил хорошо: пухлые щечки, обиженно надутые губы и голубые глаза, совсем как мои собственные. Вот только целиком вспомнить не мог, как ни старался. Все, что у меня осталось в памяти от ее лица, – беспорядок из разрозненных деталей, которые я не мог сложить в общую картинку.
Я положил шейное кольцо на стол, рядом с замученной коной, которую моя сестренка переделывала в манекен. И наклонился, чтобы наконец увидеть ее лицо, в самый последний раз. Она повернулась ко мне, завеса волос качнулась в сторону.
Окровавленная плоть, разрубленный до мозга череп, выбитые зубы…
Дернувшись, я проснулся во тьме «Безымянного». Меня трясло, сердце оглушительно колотилось в ушах. И страшно, невыносимо хотелось пить. В ожидании погони я, оказывается, уснул. И увидел сон.
Воспоминания со временем блекнут, выветриваются, как аромат засохших цветов. Но сны всегда одинаково яркие. Иногда могли привидеться какие-то события из прошлого, а порой вообще то, чего никогда не было. Но чтобы мне ни снилось, в конце всегда была одна и та же сцена.
