Но он шел домой к матери и сестрам, которые ничего для него не значили. И ему снова придется врать, чтобы они не узнали, что произошло. Врать, лишь бы не прочесть в их взглядах, кроме обычного равнодушия, еще и презрение.
Он чувствовал, что ему до боли не хватает отца, этого Мистера Неизвестного, который произвел его на свет, а затем совершенно беспричинно умер.
В два часа ночи он добрался домой. Замерзший и усталый. В доме было темно. Похоже, никто не заметил его отсутствия, никто не волновался, что его нет. А чтобы мать ночью посмотрела, дома ли он, — такое просто невозможно было представить. Тихо, как только мог, он прокрался по узкой лестнице наверх, в свою комнатку, которую называл «колбасная кладовка», и не раздеваясь улегся на кровать. Он все на свете отдал бы, чтобы не было того, что случилось.
Марайке Косвиг после окончания учебы третий год служила в полиции. Уже два месяца она была в наружной службе и со своим коллегой Хольгером Майзе патрулировала улицы. Они улаживали семейные ссоры, отвозили пьяных в камеру-вытрезвитель и составляли протоколы о материальном ущербе, причиненном машинам. Марайке приходилось видеть тяжелые дорожно-транспортные происшествия, но такого — еще никогда. Вид разможженного черепа Тили она, наверное, никогда не забудет: он вечно будет стоять у нее перед глазами. Марайке сделала снимки с места происшествия. Пленку проявили той же ночью.
В три часа двадцать минут они остановили водителя, который ехал по автостраде против движения, имея 2,8 промилле алкоголя в крови[11], и даже не заметил, что движется не по той стороне автобана.
В четыре пятнадцать они вернулись в полицейский участок. Фотографии были уже готовы и лежали на столе. Марайке сделала очень много снимков Тили. Со всех сторон. Похоже, она снова и снова нажимала на кнопку фотоаппарата, не задумываясь о том, что делает. Она просто видела в этом единственный шанс справиться с ужасом.
На одной из фотографий было видно лицо подростка, который с ужасом смотрел через окно машины на обе жертвы. У него были темные, слегка волнистые волосы и резко очерченные скулы. Марайке фотографировала Тили со стороны, и вспышка полностью осветила лицо подростка.
— Что ты думаешь об этом? — Марайке сунула Хольгеру фотографию прямо под нос.
— Н-да… Ну, смотрит кто-то через окно. Он же был там не единственным зевакой.
— А ты присмотрись к нему внимательнее! Ему же лет четырнадцать, может, пятнадцать, самое большое — шестнадцать!
— Ну и что? — Хальгер не понял, к чему она клонит.
Марайке встала и взяла чашку кофе со столика возле стены, на котором тихонько кипела кофеварка. Это была определенно уже седьмая ее чашка за сегодняшнюю ночь.
— Что делает подросток в половину одиннадцатого ночи на автобане? Ты можешь мне сказать? Все ближайшие города находятся оттуда за несколько километров.
— Господи… — Хольгеру все виделось в не столь драматическом свете. — Может быть, он сидел с родителями в машине, в пробке, и милое семейство захотело узнать, что случилось?
— Родители, которые сидят в машине с малолетними детьми, не станут выходить из нее, чтобы посмотреть на убитых, превратившихся в месиво людей! Никогда! Они будут только рады, если их сын не увидит картины насилия вблизи! Нет, Хольгер, я скажу тебе, что делает пятнадцатилетний пацан ночью на автобане: швыряет камни с пешеходного моста!
У Хольгера был такой вид, словно он только сейчас проснулся. Он задумался.
— Наверное, ты права.
— Мы должны попытаться найти его. Фотография неплохая.
— Хорошо. — Хальгер подошел к карте, висевшей на стене. — Вот здесь произошел несчастный случай. А вот с этого моста полетел камень. — Он обозначил место красной булавкой. — Коллеги из уголовной полиции должны взять эту фотографию и обойти все школы в радиусе тридцати километров. Где-то его опознают.
— Я тоже так думаю. Я пошлю коллегам фотографии и приложу краткий отчет.
Хольгер кивнул, и Марайке уселась за письменный стол. Она была очень довольна собой.
Уже через два дня уголовная полиция идентифицировала лицо на фотографии. Полиции стало известно, что подростка зовут Альфред Хайнрих и что он ходит в девятый класс общеобразовательной школы имени Курта Тухольского.
Двадцать третьего июня в пятнадцать тридцать двое сотрудников уголовной полиции и Марайке Косвиг стояли перед дверью семьи Хайнрих. Марайке, вообще-то, должна была быть дома и спать, потому что всю неделю дежурила по ночам, но этот случай настолько заинтересовал ее, что она решила пойти с коллегами. Она уже подумывала, не стоит ли, не откладывая дело в долгий ящик, перейти на работу в уголовную полицию.
— Уголовная полиция Геттингена, — сказал Вайланд, старший из двух сотрудников. — Ваш сын дома?
Эдит молча кивнула и наморщила лоб. У нее был такой вид, словно она ожидала, что через пять минут ее казнят.
— Это хорошо, — сказал Вайланд. — Нам нужно задать ему пару вопросов, а вы должны присутствовать при этом, поскольку он несовершеннолетний.
