Почему она не сказала, что у нее разрывается сердце от страха? Что перехватывает дыхание, потому что жизнь остановилась, когда пропал сын? Она боялась, что мать привычным озабоченным тоном тут же начнет задавать тысячу вопросов. Вопросов, которые на самом деле были не вопросами, а скрытыми упреками. Вопросами, ответы на которые она даже и слушать не хотела. Этого она не выносила.
Анна посмотрела на часы. Гаральд ушел семь минут назад. На дорогу туда и обратно ему в любом случае нужно полчаса. Может быть, он даже пошел в обход озера. Значит, еще минут сорок пять. Она чувствовала, что долго так не выдержит, взяла газету, раскрыла ее и снова закрыла. Вытерла мокрой тряпкой стол. Вытерла нож на столе. Поставила моцареллу снова в холодильник. Выглянула в окно. Моросил дождь. Небо было серым. Она с трудом различала очертания кустов возле ручья. Может быть, Феликс просто спрятался, потому что не хотел бежать под дождем? Но где можно спрятаться в лесу? А у ручья или на лугу?
В деревню он точно не пошел. Там не было магазина, не было даже маленького бара. Что ему там делать? Пешком туда не меньше сорока пяти минут. Нет, там его быть не может. Но где же он, черт возьми? Может, побежал за каким-нибудь зверьком? За кошкой? За собакой? Может, он заблудился? Через час станет темно. О боже! А ночи сейчас, в апреле, холодные.
Гаральда не было уже одиннадцать минут.
Она попыталась вспомнить, во что был одет Феликс. Синяя трикотажная рубашка? Нет, он надевал ее вчера. Или на нем была только футболка? Та, белая, с Гуфи? Или коричневая, с Эйфелевой башней, которую они привезли ему осенью из Парижа? Это же с ума можно сойти, она даже не знает, во что он одет!
Так, спокойно. Только без паники. Гаральд его найдет. Гаральд с этим справится. Через пару минут, промокшие до нитки и держась за руки, они появятся на дорожке. Феликс еще такой маленький, с ужасно тоненькими ручонками и такими же тонкими ножками, с младенчески нежной кожей. Мягкие прямые светлые волосы вечно падали ему на глаза, но она уже не могла подстричь их. Он считал, что достиг того возраста, когда можно самостоятельно сходить к парикмахеру. «Ангел мой, — подумала она, — мой ангелочек… Почти прозрачный и такой беззащитный».
Иногда ее приводили в умиление его брошенные на пол брюки и пуловеры, которые он выворачивал наизнанку, когда раздевался, его заскорузлые от грязи носки, его кроссовки, размер которых странным образом увеличивался быстрее, чем рос он сам. Его расцарапанные лодыжки и загорелые ноги. Он пробивался в жизнь, и эта борьба начиналась с деревьев, кустов и ручьев. В своей комнате, рядом с внушающими ужас фантастическими фигурами и машинками разных моделей, он создал нагромождение из камней и палок и разрешал своему хомячку Хоббиту свободно бегать по этому хаосу, так что того целыми днями не было видно. Анна всегда удивлялась, как при этом зверек оставался в живых.
Гаральд шел по дорожке. Анна затаила дыхание. Он был один. Мокрая рубашка и брюки прилипли к телу, и с них стекала вода. Он шел медленно, как-то враз обессилев. Гроза была уже прямо над домом. Вспышки молний и раскаты грома следовали почти одновременно. Последние метры до дома Гаральд уже не шел, а бежал. Анна открыла дверь. Они не сказали друг другу ни слова, вдруг почувствовав себя самыми одинокими людьми на свете. Такими одинокими и покинутыми, что было даже стыдно смотреть друг на друга.
— Разденься, — сказала Анна, — и надень сухую одежду.
Он никак не отреагировал на ее слова.
— Я обежал вокруг всего этого проклятого озера, — задыхаясь, наконец сказал он. — Ничего. Никого. Я просто не могу представить, где он еще может быть.
Гаральд с такой силой ударил кулаком по столу, что Анна подумала, что он может так сломать себе руку. Она видела, как ему больно.
— Что же нам теперь делать?
Анна не сказала, а прошептала эти слова, потому что она обязательно должна была их произнести, хотя и знала, что ответа на них нет. Наверное, это и вывело его из себя.
— Я не знаю! — закричал он. — Не знаю, не знаю! Если бы я знал, что делать, то сделал бы что угодно, но я не знаю!
Он был на грани того, чтобы разрыдаться. И тогда она почувствовала, как возвращаются силы. Еще не все потеряно. Еще все возможно. Послезавтра будет Пасха. Они еще спрячут пасхальное яйцо, и будут бегать в саду, и есть клубничный пирог, и играть в бочче[28]. В солнечное теплое пасхальное воскресенье в Тоскане. Отец, мать, ребенок. Все остальное — абсурд. Это не реально. Такое бывает в кино, но не в жизни. Не в этом милом, уютном месте. И прежде всего, этого не могло случиться с ними. «Надо держать себя в руках, — подумала она, нельзя впадать в истерику».
И все это она сказала вслух. Гаральд посмотрел на нее так, словно она сошла с ума. Он так и не переоделся, даже не взял куртку, только схватил фонарик и снова вышел из дома. Он бросился к горе за домом, пытаясь обогнать наступающую темноту.
