— Но я не могу! Как ты себе это представляешь? Я же не могу бросить мать и сестру! — Она почти кричала. От ее голоса у него заболело в ушах. Ему пришлось сжать зубы, чтобы не потерять контроль над собой, и приложить некоторые усилия, чтобы ответить спокойно.
— Нет, можешь. Или ты собираешься еще три месяца стоять на вахте у постели отца? В принципе, с ним происходит то же самое, что со всеми стариками на свете в этом возрасте. Они могут упасть мертвыми послезавтра или через год. Я хочу, чтобы ты приехала домой, Карла. И увидишь, твой отец переживет еще и Рождество.
Карла помолчала. Затем тихо спросила:
— Откуда тебе знать?
У Энрико качали сдавать нервы:
— У нас будут проблемы, если ты не вернешься домой. Тебя нет уже три недели. Хватит.
Карла сменила тему:
— А вообще есть какие-нибудь новости?
— Нет, ничего.
Карла не знала, что он собрался продать дом. Он скажет ей об этом, когда она вернется. Это будет непросто, потому что Карла считала, что этот дом навсегда стал ее итальянским родным домом. Но ему родной дом не был нужен. Он хотел быть свободным. Не иметь никакой собственности и никакого балласта. Лишь возможность немедленно сорваться с места.
— Пока, дорогой, — сказала она. — Я приеду так скоро, как только смогу. И пожалуйста, думай обо мне.
— Конечно. Завтра в половине десятого мой телефон будет включен.
— Да. Пока.
В ее голосе звучало разочарование, но он знал, что она сделает то, что он от нее потребует.
Он выключил мобильный телефон. Самая неприятная обязанность этого дня была выполнена. Он ненавидел любые обязанности, ненавидел, когда приходилось делать что-то по чужой воле. Он не воспринимал никакую регламентацию, никакие директивы. Для него существовало лишь пробуждение и желание, чтобы наступил день. И свобода — читать, или копать огород, или зарезать курицу. Вот это была жизнь. Не больше и не меньше.
Он встал и пошел к дому, а от него — вниз к ручью. Луна исчезла за облаком, и стало совершенно темно, но он знал каждый камень, каждый корень дерева, каждую неровность на склоне. Он вслепую мог ориентироваться на своем участке. Это было главным условием его безопасности. Он долго тренировался, чтобы добиться этого. И тем глупее было продавать дом. Все равно где-то придется начинать все сначала, и старые страхи неминуемо всплывут на поверхность. Да, вот оно уже и начинается… А ужас перед этим начался прямо сейчас.
Он присел на корточки у ручья и стал пить холодную воду. Его затошнило, и пришлось лечь на сырой мох. И тогда оно снова вернулось — воспоминание, которое он не имел права подпускать к себе.
Мальчик кричал и звал на помощь мать, когда понял, что придется умереть. Звал мать… Понять это было трудно.
Нет, нельзя продолжать думать.
Он вскочил, побежал к бассейну, прыгнул, не раздеваясь, в черную как ночь ледяную родниковую воду, даже не вспомнив о жабах, лягушках, тритонах и водяных гадюках, живших на дне бассейна, и нырнул поглубже. Он был под водой так долго, как только мог задержать дыхание. До тех пор пока не пришлось вынырнуть и, вдохнув воздух, признать свое поражение.
— Ты совсем сдурела! — Гаральд орал так, что Анне пришлось отвести трубку сантиметров на двадцать от уха. — Ты всего два дня в этой проклятой Италии, где у людей крадут не только кошельки, но и детей, и уже хочешь купить первый попавшийся дом? Ты что, рехнулась?
— Не говори так, ты его не видел!
— Анна, пожалуйста! Бери в аренду что хочешь, но не покупать же сразу!
— Этот дом нельзя арендовать, его можно только купить.
Гаральд успокоился. Наверное, уже сдался.
— Я тебя не понимаю. Я тебя действительно не понимаю! Ты хотела остаться на пару недель, может быть, на пару месяцев, но только в том случае, если найдешь какую-то зацепку, где может быть Феликс… А сейчас… К чему это? Ты хочешь остаться там насовсем? Хочешь навсегда переселиться в Италию? Ты хочешь развестись?
— Боже мой! — Анна громко застонала. — Только не надо сразу делать такие выводы! Это прекрасный дом. Нечто необыкновенное. У него совершенно особая аура. Подобное не встречается на каждом углу. У меня такое чувство, что я умру, если не удастся жить в нем. А если что-то изменится, если я вернусь, то снова его продам. В чем проблема?
— Итальянцы одурачат тебя, Анна! Ты что, этого не понимаешь? Да ты же не имеешь ни малейшего понятия о домах! Что ты понимаешь в том, что такое выгребная яма и правильно ли проложены канализационные трубы, работает ли водопровод, сделан ли дренаж, хорошо ли изолирована крыша… Боже, да нужно обращать внимание на тысячи мелочей! Наверняка этот дом — какая-то развалина. И если ты потом станешь его продавать, то получишь лишь треть цены, за которую купила. Ты почти не говоришь по-итальянски, у тебя там нет ни одного знакомого, тебя просто облапошат!
— Ты жалкий нытик. У тебя всегда все плохо, а мир просто кишит преступниками и идиотами.
— Я всего лишь реалист. И не хочу, чтобы ты сделала огромную ошибку.
