Речь Эрбена была безукоризненна и грамотна. Когда он говорил, создавалось впечатление, что он аккуратно расставляет все знаки препинания, четко выводит каждую букву с положенными ей хвостиками, палочками и изгибами, а важные слова выделяет курсивом. Чувствуя в этом свое превосходство над семейством полковника, Эрбен смущенно ликовал и краснел каждый раз, когда Деспозория допускала ошибку.
Дети притихли и внимательно наблюдали, как он ест. Марсель сидела между отцом и полковником. То и дело она, позабыв об угощении, украдкой смотрела на Эрбена, и ее взгляд лучился нежностью. Она по-настоящему любила этого худого, нескладного человека с багровыми щеками, который называл себя ее отцом (и действительно был им), — любила его, неказистого и горемычного, несчастного и подарившего ей счастье ценой разлуки.
Эрбен уже собирался уходить, однако полковник на глазах у всех с серьезным видом отвел его в сторону и опустил ему в карман пальто «особый» конверт. Потом он пожал Эрбену обе руки — до того неестественно, отстраненно и бездушно, что даже воздух в прихожей стал отравленным.
Как только Эрбен вышел за порог, Бигуа, чтобы успокоиться — после широкого жеста вручения конверта его нервы были напряжены до предела, — поспешил к себе в комнату, сел за швейную машинку и принялся исступленно шить, сам не зная что. Он делал напрасную, бесполезную и, более того, вредную работу, загубив прекрасные отрезы синей и белой ткани.
Жизнь Марсель текла спокойно и благополучно. Изобилие, в котором она жила, — сдержанное, неброское, без излишеств, не вычурное и не выставленное напоказ, — а также образцовое поведение Деспозории, которую можно было застать на коленях за молитвой в любое время дня, в какой угодно комнате, и безупречные манеры Бигуа — все, казалось, готовило девочку к замужеству, причем оно, похоже, состоится в дальних краях, таких дальних, как бескрайняя пампа.
Деспозория стала молиться ревностнее обычного, поскольку тревожилась за здоровье мужа. Она полагала, что с появлением Марсель в доме чудачества полковника усугубились.
Какие мысли занимали его беспокойный ум, оставляя след на высоком лбу и в чертах лица, хотя Бигуа делал над собой усилие, стараясь не выпускать наружу то, что лежало на сердце, не дать выскользнуть ни одному чувству, взбаламутившему душу?
Что на самом деле происходило с полковником, который бродил по квартире в шляпе, хотя вовсе не собирался на улицу?
Иногда Деспозория мягким движением пыталась снять с него котелок, но каждый раз Бигуа вздрагивал, словно жена дотрагивалась до его обнаженного мозга.
И Деспозория отступала и снова шла молиться.
Однажды, вернувшись из цирка Медрано[10], куда они ходили всей семьей — Эрбена позвали тоже, — Марсель переодевалась у себя в комнате и вдруг заметила, как с тихим скрежетом повернулась ручка двери, которую она заперла изнутри на ключ. Это была та дверь, что выходила в коридор.
Кто это? Может быть, мадам Бигуа — она всегда входила к Марсель без стука? Или Антуан? Смуглая горничная? Один из слуг? Что, если это полковник? Или Жозеф? Тот самый Жозеф, рослый, теперь уже семнадцатилетний юноша из соседней комнаты, которого мы пока так мало знаем. Но почему Жозеф внушает девочке такой страх?
Марсель всегда побаивалась этого паренька, уверенного, решительного, ловкого, и ей становилось не по себе от его тумаков — их значение понять было сложно, — какими он порой награждал ее в сумраке коридора. Здесь, в этой части квартиры, безраздельно властвовал его шершавый, еще немного детский голос, в котором звучали неясные упреки (предназначенные неизвестно кому).
Делая уроки, Жозеф хотел, чтобы все в доме разделяли его страдания, и зачастую из его комнаты или из коридора, который он мерил шагами, твердя заученное, доносились ругательства и яростная брань в адрес стихов Гомера, Вергилия или Расина. Дверь своей комнаты он распахивал резким движением, и почти всегда она со стуком ударялась о стену. По отношению к полковнику и его жене Жозеф балансировал на тонкой грани приличия — еще немного, и он заслужил бы справедливый упрек. За столом он накладывал себе еду так, словно ему причиталось все, что лежало на блюде, — это нетрудно было заметить по едва уловимому жесту, каким он подцеплял на вилку или загребал ложкой пищу. Звучно чавкал, положив локти на стол, и держал приборы так, точно это было готовое к бою оружие.
Однажды летом Жозеф залез через окно в комнату Марсель, чуть не сорвавшись вниз. И рассмеялся, когда застал ее только в одном чулке и в шелке пеньюара, едва прикрывавшем стыдливое девичество.
Если ему случалось увидеть Антуана в комнате Марсель, он немедленно приказывал мальчику отправляться к себе и корпеть над уроками. А потом этот юнец, чья гордость была уязвлена, поднимал крик:
— Во всем доме только я один тружусь, не разгибая спины!
