– Хорошо, – сказала я, – но вам следует находиться в приемной. Я обещаю, что сразу же сообщу вам, если что-нибудь выяснится.
Как только дверь за ним закрылась, зазвенел телефон. Спенс меня опередил.
– Слуга Дюрана покинул дом на своей машине, – сказал мне Спенс. – Открыл дверь гаража, выехал, а потом закрыл.
– Ну, тогда остановите его и обыщите машину. – Я почти кричала.
Эскобар положил руку мне на плечо, успокаивая.
– А если мы что-нибудь найдем в машине, будут у нас основания это изъять? – спросил он.
При неудачном обыске мы могли все потерять; так уже не раз случалось прежде.
– Тогда следуйте за ним, – прошептала я. – Но ради бога, не потеряйте его.
Я повернулась к Эскобару.
– Он очень редко покидает дом, бывали случаи, когда по нескольку дней не выходил.
– Лени, успокойся. Он слуга. Скорее всего, он просто поехал за молоком.
– Сегодня утром в дом доставили продукты. Приезжал фургон бакалейщика, помнишь?
– Возможно, он что-нибудь забыл.
– Нам нужно связаться с нашими ребятами возле студии, пусть будут наготове.
Эскобар так и сделал. Он описал машину и внешность слуги. Я слышала, как он говорит:
– От пяти футов и восьми дюймов до пяти футов и десяти дюймов, белый или светлокожий латиноамериканец, худощавый…
– Дерьмо, – услышала я собственный шепот. – Подожди минутку.
Затем я вновь услышала голос Эскобара, пробившийся сквозь туман.
– Они говорят, что человек, соответствующий этому описанию, вышел из студии, как раз когда у них была смена. Доставил продукты и уехал.
В пятницу, 14 октября, заседания суда не было. За сырыми стенами аббатства, которое мы делили с царствующей здесь плесенью, сияло невероятно голубое октябрьское небо, усеянное пухлыми облаками – они проплывут мимо, не уронив ни капли дождя, но на глаза навернутся слезы, вызванные лицезрением их красоты. Я спешила по своим делам через площадь и вдруг остановилась и взглянула на небо. Солнечное тепло, точно ласковые пальцы Бога, коснулось моей кожи. Одной рукой я сняла апостольник и покров и подставила волосы лучам.
Никто в толпе не обратил на меня ни малейшего внимания, когда я пошла дальше, так и не покрыв головы. Все собрались вокруг глашатая, чтобы послушать яркую, сильно приукрашенную историю отлучения Жиля де Ре от Церкви. Я остановилась в задних рядах, зная, что все глаза устремлены вперед, и подслушала, что рассказал мужчина, который только что перешел от другой такой же группы.
Кости, сказал он. И черепа. Нашли новые черепа. Сорок девять черепов упоминается в обвинении, зачитанном накануне, но предположительно они были уничтожены. Тогда ему эта цифра показалась невероятной, недоступной пониманию.
Но вот говорят, что нашли еще. И они не уничтожены.
Его дверь была открыта, когда я вошла в комнату; я не стала подбирать юбки, и их шорох сообщил ему о моем присутствии.
– А, Жильметта…
Я уже давно должна была предъявить отчет о расходах монастыря, поэтому кое-как составила его тем утром, а сейчас с грохотом шлепнула на стол. Епископ удивленно отшатнулся назад.
– Это правда? – спросила я. – В Шантосе нашли новые кости и черепа?
Он не стал отвечать мне сразу, лишь с любопытством взглянул на меня.
– Ваши волосы. Они не прикрыты.
– Это все из-за ветра, – заявила я. – Так как насчет слухов про кости и черепа? Люди на площади ни о чем другом говорить не могут. Это правда?
Жан де Малеструа помолчал немного и кивнул.
– Их нашли в его личных апартаментах в Шантосе и Машекуле. Они были хорошо спрятаны, скорее всего, его сообщники так спешили, что просто о них забыли. Но их немного – не столько, сколько пропало детей. Интересно, сколько же еще костей они успели унести?
– Я хочу на них посмотреть.
В его голосе прозвучало едва заметное колебание.
– Нет.
– Ваше преосвященство…
– Нет, – повторил он. – Я запрещаю.
– Жан, прошу вас…
– Я не могу вам это позволить. Мое положение судьи в данном процессе будет скомпрометировано таким обращением с уликами.
– Неужели ваше положение для вас важнее, чем боль моего сердца, которую я не могу унять?
– Задавая этот вопрос, вы используете нечестный прием. Я удивлен, сестра; мне казалось, вы выше таких вещей.
Я сделала шаг назад, его слова смутили меня и больно укололи. После его последнего заявления мне было нечего сказать. Потому что в любом случае я совершала грех. И я решила, что вполне могу себе это позволить.
Я вернулась в свою комнатку и вытащила чемодан, где лежало то, что осталось от моей прежней жизни. Платья, к сожалению, вышли из моды и пострадали от плесени. И я не могла даже представить себе, что надену какое-нибудь из них. Придется поискать что-то другое, однако я понимала, что в аббатстве мне вряд ли удастся что-нибудь найти, не вызвав ненужных подозрений.
