Он знал, что никто из нас никогда и никому ничего не расскажет. Мы с Мишелем, потому что мы не были равны по рождению, а на тебя, нашу любимую матушку, он имел огромное влияние. А это могучая сила. Де Брикевилль и Силлэ молчали, потому что завидовали и боялись его влияния на отношение семьи к ним. Особенно их волновало мнение Жана де Краона, так страстно мечтавшего увидеть, как его Жиль займет еще более высокое положение, что он практически не замечал других своих внуков. И если честно, мне кажется, что со временем им стали нравиться развлечения, придуманные Жилем.
Я собралась поднять руку, чтобы его остановить, но сдержалась. Было слишком поздно. Я уже достаточно услышала, чтобы мое собственное воображение дорисовало картину, и мне действительно следовало знать всю правду.
Поэтому я продолжала молча слушать Жана. Я видела, что эти откровения причиняют ему боль, и понимала, как страшно страдает такой основательный и положительный человек, как мой сын, рассказывая о событиях из своего далекого невинного детства.
Вскоре я получила ответ на свой вопрос.
– Он… очень быстро осознавал вещи, которых мы с Мишелем не понимали. Особенно в физических вопросах. Множество раз он вытаскивал свой… ну… свой мужской орган из штанов и показывал нам. Сначала он делал так, чтобы он стоял, а потом заставлял нас им восхищаться.
Я изо всех сил старалась не показать ему, что чувствую.
– Сколько лет ему тогда было?
– Десять, может быть, одиннадцать; это началось незадолго до того, как на милорда Ги напал кабан. Затем он начал себя удовлетворять в нашем присутствии. Он мазал руку жиром… помню, как-то раз он заставил меня украсть из твоей спальни баночку с кремом…
Его слова потрясли меня. Я невероятно любила эту баночку с кремом, но вовсе не потому что нуждалась в нем; подобные роскошества не имели для меня столь же огромного значения, как для благородных дам, чьи лица всегда на виду. Но сама баночка, удивительно красивая, была сделана из слоновой кости, а по краю украшена золотом, я ее очень берегла, потому что ее подарил мне Этьен. «Кто взял мой крем?» – казалось, слышу я собственный голос, хотя в нем нет того гнева, которому следовало быть. Я решила, что один из моих сыновей или муж решили надо мной подшутить. «Лучше признайтесь, и тогда я не буду вас наказывать». Каким-то непостижимым образом, словно по волшебству, баночка снова появилась, и наша маленькая драма себя исчерпала. Тогда я и понятия не имела, что ее украли с такой отвратительной целью. Сейчас она лежала в деревянном шкафу, стоящем у моей кровати, стоило протянуть руку и…
– …И использовал крем, делая это с собой. Де Брикевилль и Силлэ все повторяли за ним и последовали его примеру. Мы с Мишелем попытались ускользнуть, но он нас не отпустил. Он никогда нас не отпускал.
– Значит, подобные вещи происходили не один раз?
– Тысячи. Но я не мог никому про это сказать. Я боялся того, что милорд мог со мной сделать, боялся тебя расстроить.
– Твой отец мог…
– Я попытался припугнуть милорда, обещал рассказать все отцу, – с горечью ответил Жан, – но милорд Жиль ответил, что, если я это сделаю, он позаботится о том, чтобы отец потерял свое место при дворе милорда Ги.
То, что двенадцатилетнему ребенку пришлось молча нести такую ношу, привело меня в ужас. И, что страшнее всего, этим ребенком был мой собственный сын. Я с состраданием посмотрела на него, но на лице у него застыло выражение, исполненное вины и сожаления, ему с трудом дались следующие слова.
– Я не мог допустить, чтобы моя семья пострадала в такие трудные времена. И потому я никому ничего не сказал. Мишель тоже.
Он замолчал, и я увидела, как на лбу у него выступили капельки пота.
– Затем милорд начал требовать, чтобы я прикасался к его члену руками.
Я вскрикнула и перекрестилась.
– Де Силлэ и Де Брикевилль уже давно это делали, но вскоре милорду стало мало их знаков внимания – они довольно быстро ему надоели. Сначала я сопротивлялся, но в конце концов был вынужден подчиниться. А потом он стал требовать большего.
Я сжала руки и застонала.
– О, какая греховная мерзость, какое горе…
Он дрожал, его лицо исказила гримаса боли, которую причинили ему воспоминания. По его глазам я видела, что он еще не все мне сказал, но тяжесть признания была такова, что у него не осталось сил говорить дальше.
– И тогда я стал изо всех сил его избегать, – проговорил он.
Образ моего сына Жана, двенадцатилетнего мальчика, появился перед моим мысленным взором. Тогда я заметила, что он изменился. Иногда он мрачнел прямо у нас на глазах, но, когда я поделилась своим беспокойством с Этьеном, он заверил меня, что для мальчика его возраста нормально избегать нас и страдать от смены настроения. «Насколько я помню, я и сам таким был. Моя мама тоже переживала».
«Но он избегает своих друзей», – сказала я мужу. «Не волнуйся, – ответил он мне, – и, ради Бога, Жильметта, не пытайся привязать его к своей юбке. Он должен стать мужчиной».
