– Прошу простить за выражения, мать не учила меня разговаривать с леди. Но вы должны знать, чтобы понимать, в каком положении я оказался: они делают сосиску из твоего члена, а потом заставляют его съесть.
Я заметила, как Спенс нахмурился и скрестил ноги. Нет, так мы ничего не узнаем. Я встала.
– Мы ценим вашу искренность и готовность беседовать с нами, мистер Гарамонд. Хотя нам и не удалось ничего узнать.
– Никаких проблем, – ответил он. – Приходите в любое время.
Мы молчали, шагая по длинным тюремным коридорам. Освещение было хорошим, стены окрашены в мягкие белые тона. Все просто и чисто. Начищенная сталь решеток напоминала мне перила в современной больнице. Однако выйти отсюда невозможно: мы в тюрьме, самой настоящей тюрьме. Здесь нет естественного света, и, если ты не имеешь права ее покинуть, значит, должен оставаться здесь.
Как только мы получили оружие обратно, Спенс расправил плечи, вероятно, его порадовала возможность пристрелить всякого, кто захотел бы сделать сосиску из определенных частей его тела. А я с облегчением вдохнула свежий воздух, когда мы направлялись к машине.
– Да, похоже, напрасно потратили время, – вздохнул Спенс.
– Вовсе нет. Теперь и я ему верю. К несчастью, это означает, что мне придется работать еще по одному делу. Не говоря уже о том, что в тюрьме сидит невинный человек – ну, возможно, его нельзя назвать невинным, – однако конкретно к этому преступлению он отношения не имеет. Так быть не должно. И мы обязаны что-то предпринять.
– Пока еще рано делать выводы, Лени. Гарамонда приговорил суд присяжных. Прокурору известно все, что знаю я, он слышал версию о жене брата. Я не скрывал своих сомнений, но никто не посчитал нужным повлиять на ход суда.
– Значит, нужно поднять шум. Это нельзя так оставлять, Спенс.
– Да, я знаю. Но сейчас это будет равносильно самоубийству для нас обоих. Ты прекрасно знаешь, что его посадили в тюрьму за настоящее преступление – и выпускать его так рано не следовало. Только не думай, что он не виновен в изнасиловании девочки. Единственная причина, по которой его не осудили за изнасилование, состоит в том, что он признался в половой связи с несовершеннолетней. Как только удастся найти настоящего преступника, все проблемы будут решены.
– Если я его найду.
– Ты найдешь, Лени. У тебя есть интуиция, я это отчетливо вижу. Но до тех пор придется подождать. У нас нет никаких дополнительных улик, которые могли бы опровергнуть показания свидетеля, если только его не поддержит жена брата. У нас ничего нет.
К сожалению, Спенс был прав. В результате у меня на руках появилось еще одно нераскрытое преступление. И никаких ниточек.
Я испортила прекрасный день, вновь погрузившись в мучительные переживания по поводу событий, выпавших на мою долю много лет назад. В собственную защиту скажу, что мои новые открытия пробудили во мне старую боль от потери сына. Наверное, двадцать лет спустя она могла бы и утихнуть, но этого не произошло.
Солнце ярко сияло над замком, двором и окрестностями, но я не чувствовала его тепла. Цветы в саду, радуясь чудесной погоде, наполнили воздух волнами сладостных ароматов. Я сидела между кустами пионов и роз на скамье, покоящейся на мраморных ангелах, чьи пухлые ручки поддерживали деревянное сиденье. Оно предназначалось для отдохновения уставших путников, хотя было жестким и не слишком удобным. Несколько желтых розовых бутонов раскрылись навстречу солнечным лучам, они словно пришли на смену своим увядающим восточным сестрам и заманивали насекомых, а также всех, кто проходил мимо. На коленях у меня лежал старый, но еще вполне годный к употреблению стихарь, тот самый, что требовал починки и послужил оправданием моего похода в Машекуль, хотя я там все равно ничего не купила. Благодарение Богу, я нашла необходимые нитки на дне своей корзинки, и потому мне ничто не мешало заняться починкой. Однако сейчас задача наложить свои стежки поверх тех, что сделала моя не слишком старательная предшественница, казалась мне почти невыполнимой.
В тот день, когда мне следовало наслаждаться приятным занятием (ведь на мою долю могла выпасть весьма нудная задача – подсчитывать расходы), я могла думать только о печальном прошлом и о своем сыне Мишеле, и о том, как могла бы сложиться жизнь, если бы его у меня не отняли. От его брата из Авиньона пришло еще одно письмо, по крайней мере так сказал посыльный. Но я погрузилась в такие глубины отчаяния, что даже подумать не могла о том, чтобы его прочитать.
Письма от Мишеля были бы совсем иными, чем те, что я получала от его брата, и совсем не такими частыми. Мишель, в отличие от Жана, в лучшем случае писал бы мне редко, в чем я ни капли не сомневалась. Впрочем, если бы оба мои сына достигли зрелости, возможно, Жан не пытался бы восполнить отсутствие брата частыми посланиями, так что никто не знает, как бы он стал себя вести в нормальных обстоятельствах.
