На кустах жасмина, о котором с такой любовью писал Жан, у нас на севере еще даже не появились бутоны, но это меня совсем не занимало, потому что его запах всегда казался мне слишком резким, особенно в духах; уж лучше самый обычный, естественный, нежный запах тела. Солнце в Бретани не такое теплое, как то, что светит на юге; воздух здесь холоднее, и все ароматы приглушены. И потому мы радуемся успехам брата Демьена и его фруктовым садам. С грушевых деревьев облетели последние цветы и усеяли лепестками землю, точно не вовремя выпавший снег. Если лето будет теплым, мы соберем хороший урожай. Я почувствовала вкус варенья, которое украсит наши трапезы зимой.
Дорогой Жан.
Твоими глазами и через твои слова я вижу красоту Авиньона, и она помогает мне, пусть и на время, забыть о своих тревогах. Когда я приеду к вам осенью, мне будет казаться, что я все это уже видела. Не сомневаюсь, что ты помнишь, каким здесь бывает июнь, но в этом году цветы и деревья кажутся мне особенно чудесными – дар, за который я благодарна, потому что чувствую себя такой беспомощной из-за того, что нам удалось узнать. У меня такое ощущение, будто у меня украли душу. Это дело, начатое мной с самыми лучшими намерениями, забирает у меня все силы и волю, вне зависимости от моих желаний. Я разрываюсь между необходимостью знать и ненавистью к страшному знанию, открывшемуся Жану де Малеструа, ведь я вынудила его дать мне слово, что он не будет скрывать от меня ничего из того, что ему удастся выяснить. Мое стремление разобраться в том, что случилось с несчастными пропавшими детьми, перевешивает страх услышать имя преступника. Каждый день новые стрелы вонзаются в мою грудь, и я не могу их вытащить. Они гниют в моем теле и грозят меня отравить, если я не смогу от них избавиться.
Самой острой из этих стрел стала растущая уверенность, что милорд Жиль совсем не такой человек, каким я его считала. Когда-то он был почти братом моему сыну, частью моей семьи, пусть и не без изъяна. Он остался одним из последних звеньев, соединявших меня с моим пропавшим Мишелем, и вот эта связь рвалась прямо у меня на глазах.
– Разговоры об этом распространяются, точно лесной пожар, – сказал мне как-то раз утром Жан де Малеструа. – Мы должны действовать осторожно, чтобы милорд ничего не заподозрил. Нет никакой необходимости расстраивать его без уважительной причины.
Иными словами, он хотел сказать, что милорд не должен догадаться о наших подозрениях. Как выяснилось, моему епископу не стоило беспокоиться, потому что милорд был слишком занят собственными делами, и разговоры простых людей его не волновали. Ему пришлось столкнуться с гневом герцога Иоанна после событий в Сент-Этьен де Мер-Морт.
– Пятьдесят тысяч экю? Боже мой!
Письмо от герцога Иоанна, где сообщалось об огромном штрафе, лежало на столе перед Жаном де Малеструа, на лице которого расцвела довольная улыбка, как ни старался он ее скрыть.
– Немыслимая сумма. Никто не сможет заплатить столько, – сказала я. – Все королевские драгоценности этого не стоят. Даже в самые лучшие времена милорду Жилю было бы не просто ее собрать.
Его преосвященству не было необходимости что-либо говорить, чтобы я поняла, какое удовольствие он испытывает от такого поворота событий. Радость украшала его лицо, как перо – шлем гвардейца.
Я отошла к окну, где воздух был свежее, потому что мне вдруг стало душно, и я начала задыхаться. Серое, мрачное небо нисколько меня не утешило, но я стояла у окна и смотрела вдаль. Потом я услышала, как Жан де Малеструа встал со стула, подошел ко мне и положил на плечо руку, пытаясь утешить.
– Мы не должны радоваться несчастьям других людей, Жильметта, но на сей раз даже следует признать, что наказание заслуженно.
