Ганси знал, что происходило по ночам в пятницу, когда «БМВ» Ронана возвращался, распространяя запах сгоревших тормозных колодок. И он не без причины взял с собой ключи от «Камаро», когда уехал. Поэтому не стоило удивляться.
– Основные достоинства заключаются в сокращении количества топлива и снижении цен на перевозку, – сказал Ганси, – поскольку расходы, конечно, возлагаются на потребителя. И отражаются на окружающей среде.
Что это значило – «разбил»?
Мозг Ганси был перегружен. Он чувствовал, как нейроны убивают друг друга.
– Впрочем, стоит задуматься о грузчиках и перевозчиках, которые теряют работу, – продолжала женщина справа. – Передайте мне сахар, пожалуйста.
«Привет маме»?
– Я полагаю, что местная инфраструктура, вынужденная сама перерабатывать и продавать свою продукцию, сведет потерю рабочих мест к нулю, – сказал Ганси. – Самая большая проблема в данном случае – приучить потребителей к сезонности продуктов, которые они привыкли потреблять круглый год.
«Разбил».
– Вероятно, ты прав, – сказала дама слева. – Хотя мне действительно нравится есть персики зимой. Я тоже возьму сахару, если можно.
Он передал миску с комковатыми коричневыми кусочками сахара от дамы справа даме слева. По ту сторону стола Хелен энергичными жестами указывала на молочник в форме восточной лампы. Она была свежа как роза.
Подняв голову, сестра перехватила взгляд Ганси, вытерла уголки рта салфеткой, что-то сказала собеседнику и встала. Она покосилась на брата, а потом на дверь, ведущую на кухню.
Ганси извинился и вышел. Кухня была единственной частью дома, которую за последние двадцать лет не постигли обновления; там всегда царил полумрак и слабо пахло луком. Ганси остановился у кофемашины. У него немедленно возникло смутное воспоминание об их великосветской матери, которая совала термометр от кофемашины ему под язык, чтобы проверить, нет ли жара.
Время утратило смысл.
За Хелен захлопнулась дверь.
– Что? – негромко спросил он.
– У тебя был такой вид, как будто ты потратил последний счастливый билет.
Ганси прошипел:
– В каком смысле?
– Не знаю. Я как раз пыталась понять.
– Зачем? Не вижу смысла. И потом, у меня много счастливых билетов. Целая куча.
Хелен поинтересовалась:
– Что это было за сообщение?
– Небольшой перерасход счастья.
Улыбка старшей сестры сделалась шире.
– Видишь, все-таки смысл есть. Ну, тебе надо было выбраться из-за стола или не надо?
Ганси слегка наклонил голову в знак согласия. Брат и сестра хорошо друг друга знали.
– Всегда пожалуйста, – сказала Хелен. – Дай знать, если совсем исчерпаешь кредит.
– Честное слово, я сомневаюсь…
– А я думаю, в этом есть потенциал, – перебила она. – Теперь извини, мне надо вернуться к мисс Капелли. Мы беседуем о синдроме космической адаптации и об эффекте Кориолиса. Помни, чего лишаешься.
– «Лишаться» – это сильное слово.
– Да. Именно.
Она вышла. Ганси стоял в тусклой, пахнущей овощами кухне, пока дверь не перестала ходить туда-сюда. А потом позвонил Ронану.
– Дик, – ответил Кавински. – Ганси.
Убрав телефон от уха, Ганси удостоверился, что набрал нужный номер. На экране было написано «Ронан Линч». Он не понимал, каким образом телефон Ронана оказался в руках у Кавински, но в мире случались и более странные вещи. По крайней мере, теперь присланные сообщения обрели смысл.
– Дик-Три, – сказал Кавински. – Ты там?
– А, Джозеф, – любезно ответил Ганси.
– Смешно. Я видел твою машину вчера на гонках. Теперь у нее пол-лица. Бедняга.
Ганси закрыл глаза и издал легчайший вздох.
– Извини, не слышу, – сказал Кавински. – Повтори. Да-да – Линч меня предупреждал.
Ганси стянул губы в нитку. Его отец, Ричард Кэмпбелл Ганси Второй, также учился в закрытой школе, ныне не существовавшем Рочестер-Холле. Его отец, коллекционировавший вещи, слова, деньги, рассказывал мучительно интересные истории. В них Ганси видел проблески утопического сообщества равных, которые интересовались учебой и неустанно стремились за мудростью. Это была школа, в которой не просто преподавали историю – нет, она носила прошлое, как удобный пиджак, который любили, невзирая на обтрепанные края. Ганси Второй описывал своих однокашников – их товарищеские, братские узы оставались нерасторжимы до конца жизни. Таковы были Льюис и «Инклинги», Йейтс и Театр Аббатства, Толкиен и «Кольбитар», Глендауэр и его придворный поэт Иоло Гох, Артур и рыцари Круглого стола.
Это было сообщество ученых, едва вышедших из подросткового возраста. Нечто вроде комикса, где каждый герой воплощал отдельную отрасль гуманитарных знаний.
Не было увитых туалетной бумагой деревьев и взяток, игры в «мешочек» на газоне и случайных романов, дареной водки и краденых машин.
Школа, где учился его отец, разительно отличалась от Академии Агленби.
Иногда разница между утопией и реальностью доводила Ганси до безумия.
– Ладно, – сказал Ганси. – Круто. Ты в любой момент можешь дать трубку Ронану?
Настала тишина. Скользкая тишина, которая заставляет прохожих поворачиваться, точно так же, как и громкий смех.
Но Ганси было всё равно.
– Ему придется хорошенько постараться, – заметил Кавински.
– Прошу прощения?
