— И ты не начнешь. Нет, Бингхам, отдыхать мы будем, когда лошади устанут. А если не устанут, так ехать нам день и ночь, поскольку сэру Малкольму я обещал, что из страны мы выберемся не задерживаясь.
— Нудный ты какой.
— Да, что есть, то есть. Ты вот лучше помозгуй, я-то в этих краях впервые: есть ли какие варианты пути и какой чем чреват?
Бингхам призадумался. Доверие дварфа льстило, а картину мира он и впрямь неплохо себе представлял. Правда, она в изобилии пестрела белыми пятнами, но уж здешние северные края он немало потоптал собственными ногами.
— Едем мы ноне на закат, — рассудил он и пальцем потыкал в солнце, начавшее помалу клониться к маячащему впереди горизонту. — Дэбош же от нас будет не токмо к закату, но и сильно к северу. Подобраться к нему нам, стало быть, возможно с юга; а с юга к Фигасе-озеру примыкают земли либо порвенирские, либо рухуджийские. Ты, поди, и про них слыхал всякое забавное?
— Слыхал, что у них перемен много, так что даже справки заранее наводить бесполезно — пока доберешься, все уж пять раз сменится.
— О, этот Порвенир, он такой. Они там вовеки промеж себя дрались, сегодня замок того, завтра этого, и все время друг друга спрашивают, заместо того, чтоб как тут — указом по темечку. Зовется та система анархией. Очень занятно через такое проехаться, да только как бы нас на подступах тутошняя армия в копья не взяла — ныне у Аракана с Порвениром сезонное обострение неприятия.
— А Рухуджи?
— Туда, мнится мне, проще будет попасть, да не так комфортно двигаться. Там края дикие и привольные, городов раз-два, и обчелся, а всякие летунги да болотные тролли по лесам да горам с комфортом разбрелись. На рамсах с таким народом не всегда случается разъехаться, больно неумны и до мордобоя азартны. Немало также наших лесных бразеров, а у них лучшие в мире конопельные посадки и могучая культура самогоноварения.
— Звучит вдохновляюще!
— Не отнять, но слюни погоди развешивать. С этими кейджевыми выкормышами сложно контакт наладить.
— Даже тебе, гоблину?
— Мне так особенно. Никак не простят первенство Гого в череде Зангиных отпрысков, при встрече грубят и обижают. Меня все обижают!
— Тогда и метаться нечего — если так и так обидят, то поедем как удобнее.
— Есть еще вариант хитрый. — Бинго до того не желал быть обиженным, что соображение его очнулось от долгой спячки и пошло бодрым наметом. — Ежели при ближайшей оказии круто забрать на север, то там, в севере этом, будет Балосское море, к западу переходящее в залив Далмута, что омывает все порвенирское побережье. Упирается он аккурат в перешеек, что соединяет Порвенир и Железные Горы, а также отделяет Фигасе-озеро от внешних вод. Так вот, если сесть на кораблик и уплатить капитану сообразно, то он к тому перешейку нас может и доставить.
— Не люблю эти ваши корабли. — Торгрим от тяжких переживаний пошел мертвенными пятнами. — Какое оно удовольствие — на хлипкой деревянной посудине над бездонными водами, только и ждущими, чтоб тебя нахлобучить?
— Ни шиша они не бездонные.
— Да по мне хоть три дна имей, а все, что глубже пяти футов, мне уже гибельно.
— Тогда сей метод нам тоже нехорош. Корабли-то сами по себе не тонут, но в Балосе ходят ладьи сынов Рего… это тебе не маленький Дэбош, их поприжать не так просто, для того к подножиям Железяк надо войска гнать.
— С этими у тебя тоже сложности?
— Лично у меня и с завязками штанов сложности. А с этими сложности у всего мира, если вдруг у кого есть морское побережье — так жди гостей, накрывай поляну.
— И не договориться никак?
— Тебе, думаю, никак. Чтоб с ними договориться, сперва выплыть надо.
— Тогда отменяется навеки, и не вспоминай впредь. Смерть в бою — предел мечтаний, но позорно утонуть…
Бинго равнодушно пожал плечами.
— Да разницы-то? Хрен редьки не слаще, так и так в распухнувшее тело раки черные вопьются. А ежели страшишься за посмертие, то я так скажу: иной при жизни так нагадит, что никакой смертью не загладишь, хоть его всемером топорами заколачивай. Который же и жил так, что не стыдно, тот и в дерьме утонет с чистою совестью.
— Дубина ты, — укорил его Торгрим обиженно. — Ты что ж это, думаешь, один умный, а сотни поколений дварфийских предков зазря чтили всякие глупости?
— На умище не претендую, зато знаю верно, что нет таких сапог, которые сто поколений бы носили, а они все оставались бы годными[3]. Особливо если сапоги эти только почитаются богоугодными, а на ногу их и не взденешь, не расплакавшись.
— Богохульник! — Торгрим, противу Бингхамова ожидания, скорее благодушно хмыкнул, нежели собрался лезть винтом в кувшин.
— До богов твоих пока не добрался, а вот свои хоть кого наведут на мысль, что всяк завет надо поначалу к носу прикинуть. Вот Гого пред боем, говорят, вгрызался в щит — что ж теперь, всем так делать?
— А чем плохо? Отличный устрашающий символ, мощный посыл…
