Поход семерых полностью

Туманная ширь болот расстилалась перед ними; туман над водой стоял густой, как молоко, как дым бесплотного костра. Кое-где из него выглядывали искривленные стволы деревьев, черные сквозь белизну; был час синеватых сумерек, и небо, и земля сливались в полосах тумана. Зеленые огни светляков светились в траве, покачиваясь на кисточках цветов, творя свой вечерний танец.

Они спешились; Иосиф расседлал коней, и они, свободные, исчезли в сумерках, и из вересковой дымки донеслось их радостное ржание — уже совсем издалека. Они играли на широкой равнине острова Сердце Туманов, их тонкие морды ласково соприкасались — радостные волшебные кони, служащие своим друзьям по своей свободной воле. Они были легкими, как фэйри, и прекрасными, как вода, и они принадлежали этому миру и растворялись в нем.

Иосиф безмолвно ступил на тонкую, едва заметную тропу среди туманной топи. Если бы Аллен оставался тем же собой, что когда-то в тоске поднимался по лестнице в майский день в нереальном городе Магнаборге, он бы возроптал. Тело его просило пощады, глаза подводили — он почти не видел тропы, туман плыл и качался перед его взором. Но теперешний Аллен, перекрестившись, ступил на колыхнувшуюся под ногами зыбкую твердь — и пошел вперед, щупая ногами дорогу. В непроглядном клубящемся сумраке он видел белую фигуру Йосефа, идущего перед ним, и думал только об одном — не сойти с тропы. Будь что будет, не сойти с тропы.

Я не знаю, Господи, что Ты готовишь мне. Я знаю только, что Ты благ; все, что Ты ни сделаешь со мною, будет истинно. Мне нечего подарить Тебе; все, что есть у меня, и так Твое. Я не боюсь того, что ждет у конца тропы; не боюсь болотных огоньков, которые мигают по сторонам, маня меня за собою. Свет их — мертвый свет, но я еще стою на тропе. Я боюсь смерти, но теперь это не может ничего изменить. Я боюсь смерти, потому что не знаю о ней, потому что не понимаю, что она такое. Но мне кажется, что истинное лицо ее иное, чем я могу даже представить, — и это все потому, что Ты благ.

Этот путь прям, и я — слепой, который может только чувствовать, где свет, но не знает, каков он. У меня нет ничего, кроме пути; а путь существует только для того, чтоб его потерять — ибо он иссякает, когда приводит к цели. Я знаю, почему так: путь не может быть сам по себе целью, но Цель имеет в себе и путь. Тело мое не умирает — нет, это душа, кажется, сжигает его своим огнем. Когда путь кончится, я открою глаза, и помоги мне Господь.

…Когда тропа кончилась, история Аллена, человека девятнадцати лет, рыцаря Грааля, тоже сошла на нет. То, что он увидел в конце пути, было слишком священно, чтобы описывать его смертными словами, и слишком открыто и обнажено, чтобы не быть величайшей из тайн. Он увидел Сердце Мира, бьющееся и живое, и время скругляло свой путь, коснувшись его.

— Через Христа, со Христом и во Христе. — Иосиф из Аримафеи вознес над головою Чашу, из Которой исходил лучистый свет, коим жил мир. Хоры молчали, и все, кто был там — ангелы, крылатые звери, смертные люди, — преклонили колена. Свет стал невыносимо ярким — настолько же ярче дневного, насколько солнце ярче свечи, — но он не жег глаз, раскрывая им истинное обличье мира. И обличье это оказалось прекрасно, ибо оно было — свет. Священник поднес Чашу к губам и причастился из Нее Истинной Крови, и протянул Ее второму — тому, кто сослужил ему. И второй Иосиф, коему имя также было Галаад, принял Ее и коснулся губами Света, и Свет напитал его.

Лицо его стало таким, каким и должно быть в Замысле лицо человеческое. Свет осиял его изнутри, и Аллен не смог смотреть на него, ибо сердце его разрывалось от любви.

— Се — Агнец Божий, берущий на себя грехи мира. Блаженны званые на вечерю Агнца. — Белая облатка вознеслась над Чашей, и слуга Божий держал ее обеими руками.

— Господи, я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой, — ни Гай, ни Аллен не знали, говорят ли они вслух или же только голосами своих душ, — но скажи только слово, и исцелится душа моя.