— Тогда… я прошу: пусть все, чья кровь пролилась на моем пути, тоже окажутся там. Пусть они увидят Святой Грааль, как я его увижу, когда уйду… И пусть мы там встретимся.
Иосиф тихо засмеялся. Лицо его залучилось возвышенным весельем, похожим на благоговение.
— Твоя просьба опоздала, сынок. Они хорошие люди, и с ними все кончилось хорошо. Твой брат, твоя сестра, твоя мать и твой друг — они уже в Сердце Мира, и ты встретишь их там, когда придет твой срок.
Аллен поднялся с колен, горячая радость наполнила все его существо. Предательство его умерло в этот миг, чтобы никогда не воскреснуть, — так умирает смертная смерть, соприкоснувшись с жизнью вечной. Дерево, под которым он стоял, — это был каштан, и каштан тот цвел, и ярко горели в сгущавшемся сумраке его белые свечки.
— Есть ли у тебя иные просьбы? Право просить осталось с тобою.
— Нет, господин. У меня, кажется, все есть, мне не о чем просить. Впрочем, нет… ох, простите меня, но пока я буду писать… Я не хотел бы оставаться один.
— Просьба твоя будет исполнена.
Священник вознес Чашу над головой, и в свете ее из тени каштана вышел Лев. Он был белым, и шерсть его даже на вид была шелковистей, чем лебединый пух, а сложенные за спиной крыла тускло блестели золотом.
Он улыбнулся Аллену, по выражению лица чем-то неимоверно напоминая ему отца, и мягким, сильным движением распахнул крылья.
«Садись мне на спину».
И Аллен понял, и засмеялся от радости. Он обнял и поцеловал Гая, своего брата по Пути, а потом сел на спину Льву, ухватившись за его густую гриву. Лев по-кошачьи оттолкнулся мягкими лапами — «Держись крепче, летим», — и в перьях его зазвенел упругий теплый воздух.
«Лети-и-им!..»
Небо!..
…Свет Чаши почти угас. То легкое сияние в темноте, которое еще оставалось, высвечивало внимательный взгляд Иосифа, устремленный на последнего из троих. Гай стоял перед ним, опустив руки, и молчание было меж ними.
— А ты, друг?..
— Я все знаю, отче. Мне больно, но я готов. Не смотрите, что я плачу, — я не умею иначе быть счастлив.
— Ты выдержишь?..
— Я постараюсь. Таково мое служение, и дело не в том, что я хотел бы иного. Дело в том, какое место — мое.
— Ты прав, друг мой. Ты отважный и верный человек, и сердце мое пребывает с тобой едва ли не больше, чем с двумя другими. Ты — моя надежда.
— Спасибо, отче. И я знаю, что никто на свете не сможет мне помочь. Только Господь.
— Все же попроси о даре. Это право остается за тобой.
— Тогда… — лицо Гая стало вдруг отчаянно смущенным, словно он просил о чем-то неисполнимом, — пусть Грааль пошлет мне жало в плоть. Оно поможет мне… оставаться немощным и помнить об этом.
— Это может быть исполнено, — Чаша в старческих руках почти совсем угасла, — но я не хотел бы для тебя такой награды. Твоя плоть — и без того жало для души твоей; ты можешь быть настолько попустителем и мучителем для себя, чтобы оставить все как есть. Просто радуйся, ибо ты познал радость.
— Ты прав, отче. Я попрошу о другом, о том, чего истинно хочу. Когда я буду говорить с людьми… Я хотел бы, чтобы ты был со мной. И непрестанно молился за меня.
— Да сбудется по слову твоему, и для меня то будет великой радостью. — Святой старец поднял Чашу над головой и накренил ее. Белый свет перелился через ее край и хлынул в воздух таким ясным сиянием, что оно залило весь мир, обозримый глазами. Свет залил все, все стало светом, и Гай полетел куда-то в него, задохнувшись светом каждой порой своей кожи.
…Гай открыл глаза. Голова его кружилась, в глазах плавали зеленые пятна. Был день — но не ясный, а серенький, с небом в туманном дыму, как часто бывает летом на Стеклянных островах.
Это звучали голоса — людские, настоящие, и язык, на котором велась торопливая речь, Гаю показался незнаком. Но уже через мгновение он осознал, что это англский — англский, которого он не знал никогда в жизни, а теперь понимал каждое слово.
— …А справа вы можете наблюдать очень любопытный крест, так называемый «крест святого Иосифа», по сей день представляющий собой загадку для исследователей. По степени сохранности материала — местного белого кварца — можно предположить, что он относится к самому концу Древних — началу Средних Веков, ко времени постройки аббатства. Однако достоверно известно, что подобная упрощенная форма, «латинский крест», в те времена не использовалась в нашем кельтском регионе; нам остается только гадать о происхождении этого предмета, а также о том, почему он совершенно не пострадал при пожаре и разрушении аббатства и устоял в развалинах окружавшей его некогда часовни, посвященной Иосифу Аримафейскому…
«Я мог бы вам рассказать, — подумал Гай, прислоняясь затылком к полуобвалившейся стене, — я ведь знаю наверняка. Это Йосеф воткнул его тут в землю, вот он и стоит. Правда, тогда он был мечом. Но это не важно, совершенно не важно… Мечи иногда превращаются в кресты, это же известно давным-давно».
— Мистер! Мистер! — Это экскурсоводша, очевидно, заметила его и сочла, что ему плохо. — С вами что-то не в порядке, мистер?.. О… Что с вашим другом?.. Что-то случилось?..
