В голосе ее было нечто такое, что заставило уже почти спящего Аллена подняться и воззриться на нее с тревогой. В горячке смертей и болезней никто не замечал, что с Марией что-то происходит, но теперь Аллен ясно почувствовал — она не в порядке. Все не так. В чем это выражалось, он бы не смог объяснить, но ощущение поздно замеченной беды задело его по сердцу, как птица крылом.
Йосеф без единого вопроса встал, одернул мятую водолазку.
— Пойдемте. Ребята, я оставлю ночничок, хорошо? Мы скоро вернемся. Спокойной ночи.
Они остановились неподалеку от Насьенова креста на свежей могиле. Чем-то эта могила разительно отличалась от другой, оставленной ими на перевале, — от этой исходила спокойная радость, та же буквально источала скорбь. Наверное, так отличается смерть в срок от всех остальных смертей, мельком подумал священник, присаживаясь на холодную траву. Над черным лесом светил тоненький серп луны. Он плыл меж темной листвы, как светящаяся лодочка.
— Отец Йосеф, можно… я возьму вас за руку? Тогда мне будет легче говорить.
Странно было все это, и странным, почти незнакомым казалось лицо молодой женщины в ночном свете и ночных тенях. Йосеф протянул ей руку, и на запястье ему упала теплая капля.
— Я должна сказать одну вещь. Очень плохую… Со мной случилась беда. Наверное, это дело Нижних.
Мария помолчала, собираясь с силами. Йосеф почувствовал легкий укол страха — и больная правая рука его дернулась сотворить крестное знамение.
— Я люблю вас, отец Йосеф.
Он ничего не ответил и не отдернул руки, и через минуту она продолжила:
— Не знаю сама, когда это случилось. Поняла я еще в Монте, после тех призраков… Когда ночью вы не пришли. Потом я долго думала, что же происходит… И вчера поняла все наверняка. Я люблю вас и люблю не как друга.
Йосеф, кажется, хотел что-то сказать, но она не дала ему начать:
— Я знаю все плохое, что кроется в этой беде; для вас ведь это беда, и для меня тоже — у меня есть муж, и я люблю его, а сейчас как будто предаю. Самое плохое — что эта вещь может разбить наш круг, который и так изранен. Она уже начинает его разъедать изнутри, я чувствую. Но я действительно не видела никого, похожего на тебя… на вас. Ни на кого так не смотрела. Наверное, я увидела образ Божий в человеке… в первый раз.
— И чего бы ты хотела? Что я должен делать? — тихо спросил Йосеф. Мариина ладонь лежала в его руке неподвижно, как мертвая рыбка. Женщина чуть усмехнулась.
— Это два совсем разных вопроса. Я могу ответить только на второй. Вы не должны делать
— Мне нечего отпускать тебе. Здесь нет греха.
Месяц — тонкая ладейка — совсем скрылся в море черных ветвей. Какие здесь были большие буки — в три обхвата, серебристые и замшелые, старые, как эти горы. Йосеф погладил женщину по голове, как маленького ребенка.
— Но что же делать
— Радоваться. Любовь дана нам, чтобы мы радовались. Еще — любовь не может помешать любви, иначе одна из них — не любовь. Мне жаль, что все случилось именно так, но попробуем сделать из этого радость.
— Я не… — начала Мария, но не договорила. Казалось, что она сейчас расплачется, но ей столько приходилось плакать за эти дни, что теперь глаза ее оставались сухими. Она высвободила свою руку, горько покачала головой в ответ на взгляд Йосефовых серых глаз — и пошла к дому. Руки она по дороге закинула за голову, и дверь в избушку отворила неожиданно грубым ударом ноги. Та грохнула, как горный обвал.
Йосеф поднялся и пошел следом. Колени его штанов были мокры от росы. В доме, как ни странно, никто не проснулся — или просто не подал виду. Мария застегнула молнию своего спальника.
— Спокойной ночи, — прошептал ей Йосеф, перед тем как приступить — незаметно для всех остальных — к вечерней молитве. И когда он уже совсем далеко ушел в глубину действа, неожиданно тихим шепотом к нему пришел ответ:
— Спокойной ночи.
Больше они не говорили. Да и что тут можно сказать?..
…Аллену приснилось то, что случилось под большим деревом год назад, и он проснулся в слезах.
Это был Алленов день рождения, и Роберт совсем недавно привел его в орден «Белое копье». Поэтому теперь весь рыцарский круг по обычаю собрался в лесу, на своем излюбленном месте, и чествовал Аллена, осушив за его восемнадцатилетие немало бутылок. Аллен их всех пока боялся, к тому же они были громкие и слишком веселые. Поэтому он тихонько отошел в сторону и уселся под старой березой, наблюдая прекрасный оранжево-алый закат меж ветвями деревьев. Там его и нашел Роберт и постоял некоторое время в отдалении, наблюдая тощую спину брата и коротко подстриженную шапочку волос. Тонкая шея была непривычно открыта. Издалека Аллен выглядел лет на четырнадцать.
Роберт подошел, тронул его за плечо. Тот вскочил, будто его застали за чем-нибудь недостойным, но узнал брата и радостно улыбнулся.
— Ты куда убежал? Сейчас твои гости все съедят…
— Ну и пусть. Я их всех боюсь немножко… То есть они очень хорошие, — прибавил он торопливо, — но я чуть-чуть от них устал… Смотри, какой закат красивый! Оранжево-розовый…
