Сильвия, королева лесов, проводила аудиенцию в своём лесном дворце и издевалась над своими женихами. Она готова спеть для них, говорила королева; готова устраивать в их честь пиры и рассказывать им легенды старинных времён; её жонглёры спляшут перед ними; её воины отдадут им честь; её шуты позабавят их шутками и остроумными экспромтами; вот только любить их она не может.
Не приличествует, жаловались они, так обращаться с величественными принцами и таинственными трубадурами, скрывающими королевские титулы; в сказках так не бывает; в мифах не говорится ничего подобного. Пусть она кинет, говорили они, свою перчатку в логово какого-нибудь там льва; пусть попросит принести ей двудесять ядоносных голов ликантарских змеев или потребует смерти любого известного дракона, или пошлёт их всех совершить какой-нибудь там небывалый подвиг; но «не может любить»? — это неслыханно, невозможно, это идёт вразрез со всякой романтикой.
И тогда сказала она, что если подвига желают они, то пусть совершат подвиг: рука королевы будет отдана тому, кто первым заставит королеву заплакать; и зваться этот подвиг будет, для последующего упоминания в песнях и хрониках, «Поход за Слезами Королевы», и за того, кто добудет их, она выйдет замуж, будь он даже мелким князьком из краёв, неизвестных романтической традиции.
Многих это рассердило — они надеялись совершить какой-нибудь кровавый подвиг; но старые лорды-камердинеры согласились, перешёптываясь меж собой в дальнем углу тронного зала, что задача эта непростая и мудрая, ибо если королева когда-либо сможет заплакать, она сможет и полюбить. Они знали её с детства: она ни разу в жизни даже не вздыхала печально. Многих мужчин видела она, придворных и ухажёров, и ни разу не повернула головы вслед кому-нибудь из них.
Красота её была словно застывший закат ледяным вечером, когда весь мир — замёрзшее чудо. Она была словно освещённая заходящим солнцем одинокая горная вершина, сияющая ледяным великолепием высоко над уютным миром: звёзды ей не компания, скалолазу она — погибель.
Если, сказали они, она сможет заплакать, она сможет и полюбить, сказали они.
А она мило улыбалась всем этим пылким принцам и трубадурам, скрывающим королевские титулы.
Тогда один за одним, каждый из принцев-женихов поведал историю своей любви, простирая руки и падая на колени; и были те жалостливые повести полны печали, и горничные на галерее не могли удержаться от слёз. Она же изящно кивала головой, словно прекрасный и беспечный цветок магнолии, качаемый дуновениями ветра в глухой ночи.
И когда принцы закончили толковать свои печали, и удалились, несолоно (если не считать собственных слёз) хлебавши, явились тогда трубадуры и пропели о своих лишениях и скитаниях, скрыв, впрочем, свои благородные имена.
Был среди них один, Акроннион, одетый в покрытое пылью дорог рубище поверх повидавших виды доспехов, хранивших отметины ударов; и когда он коснулся струн арфы и спел свою песнь, на галереях расплакались горничные девушки, и даже старые лорды-камердинеры всхлипывали и смеялись сквозь слёзы, говоря: «Легко растрогать стариков и довести до слёз девчонок, у которых вечно глаза на мокром месте от безделья, но Королеву Лесов ему не разжалобить.»
А она изящно кивнула ему, последнему из женихов. И недовольные, поплелись прочь герцоги и князья, и трубадуры инкогнито. Ушёл и Акроннион, но был, уходя, задумчив.
Он был королём Афармаха, Луля и Хафа, повелителем Зеруры и холмистого Чанга, герцогом Молонга и Млеша — земель, не обойдённых стороной в мифах и не позабытых в романах. Задумчив он был, и королевский его доспех просвечивал сквозь пыльное рубище.
Заметим для тех, кто, будучи занят более важными делами, не помнит своего детства, что внизу под волшебной страной, которая находится, как всем известно, на краю света, обитает Радостен-Зверь. Синоним он всякому веселью.
Известно также, что жаворонка в небе, детей, играющих во дворе, добрых колдуний и пожилых добродушных родителей часто — и до чего справедливо! — сравнивают с этим самым Радостен-Зверем. Только один «задвиг» есть у него (если будет мне позволено прибегнуть к жаргону, дабы возможно точнее передать свою мысль), только один недостаток, и он в том, что в радости сердца своего этот зверь портит капусту Старичка-Сторожа Волшебной Страны, — ну и ещё, конечно, он ест людей.
Нужно ещё отметить, что человек, раздобывший слёзы Радостен-Зверя в чаше и опьянившийся ими, может, вдохновлённый напитком, так петь или играть на музыкальном инструменте, что кого угодно заставит развеселиться до слёз.
