Вчера только что отправил к тебе, бесценный друг Катя, слишком длинное письмо, а сегодня уже снова тянет побеседовать с тобою хотя заочно. С тех пор, как мы опять сошлись с Главной квартирой армии и что нас разделяет лишь овраг, посетителей у меня вдвое стало [больше] прежнего. Нелидов и прочие сослуживцы мои константинопольские посещают ежедневно. Базили вчера уехал в Бухарест, я ему дал поручение привезти мне сахару и чаю. Первый здесь скверный (у маркитантов), второго осталось лишь 3 фунта, и пьют много. Ночи стали холодные. Я принужден притворять дверь моего сарая и спать во фланелевой куртке (красной), покрываясь из предосторожности халатом и пледом. Что будет дальше? Теперь уже можно предвидеть, что решительное наступление наше на Адрианополь и Константинополь не начнется ранее конца сентября и что мы дойдем до Царьграда в конце октября или даже в ноябре. А без этого наступления почетного мира не может быть. Помнишь, как я говорил еще в Плоешти, что приезд государя обязывает нас к большему и вовлекает гораздо далее, чем предполагали. К сожалению, все, мною предвиденное, сбывается. Когда падают духом, я крепну и прибодряюсь, а когда восторгаются, увлекаются и хвастают, я тотчас указываю опасность, и хочется мне всех предостеречь. Жизнь сложила во мне эту устойчивость, без которой ни последовательности быть не может, ни существенно полезного и великого предпринимать нельзя. Странно, что этой-то устойчивости у большинства наших деятелей и военачальников недостает.
Вчера был у "крестного", а сегодня долго сидел у главнокомандующего в палатке с глазу на глаз. Ты легко можешь себе представить, что я пропел! Всего более напирал я на необходимость энергических мер для избежания повторения наделанных промахов и решительного наступления к Царьграду в нынешнем же году, пользуясь остатками благоприятной погоды в октябре. Я старался выставить, какое бедствие - политическое, военное, нравственное, финансовое было бы продлить войну на следующий год и до какой степени необходимо озаботиться ныне обеспечением продовольствия многочисленной армии. "Вы войска требуете, сказал я великому князю, - а чем вы их будете кормить, когда и теперь уже нуждаются наши славные солдатики и лошади?" Чем больше войска будет, тем затруднения увеличатся, чем позже осень, тем доставка труднее. Следовательно, терять время нельзя. Надо сейчас учредить склады. Можно было положить основание им, не издержав казенной копейки (как мы и говорили о том в Плоешти), сбирая с болгар и турок (в Болгарии) десятину произведений (вместо турецкой казны) натурою. Оно легче болгарам, и войскам пригоднее. А теперь, как назло, стали сбирать деньгами, которые легче улетучатся в карманах чиновников, нежели ячмень, пшеница и пр., в которых войска нуждаются. Я убеждал не отвергать заключения оборонительного союза с Румынией вместо гарантии Парижского трактата{43}, о чем приедет хлопотать снова Братьяно, не унижать и не раздражать румын пустяками (но которые слабые - чувствительнее сильных), а, напротив, употребить их при атаке Плевно, согласно предложению Карла. Оказывается, что румынская артиллерия (стальная, скрепленная кольцами) сильнее нашей и равносильна турецкой.
Сабуров (хотя поздно) зашевелился и предлагает прислать проект союзного договора с Грецией{44}, предлагаемый Георгом и министерством]. В такую минуту по внушению канцлера отвечают Сабурову ни да, ни нет, ограничиваясь замечанием, что nous ne ne nous opposerons pas 1'annexion de 1'Epir et de la Thessalie si les Grecs s'en emparent*. Еще бы! Такой ответ можно лишь дать на-смех, когда речь идет о том, чтобы поставить все существование Греции на карту или же бросить ее в руки Англии, оттолкнув окончательно от России и славян. Я убеждал, чтобы Сабурову разрешили, по крайней мере, представить его проект договора для рассмотрения здесь. Cela n'engage encore en rien Ie Gouvemement imperial, mais cela ne d pas les gens qui voudraient marcher**.
Я представил прекрасную реляцию второго плевненского дела корреспондента "Daily News", напечатанную в Лондоне 5 дней после сражения, тогда как наши штабные до сих пор еще не представили настоящей подробной реляции государю. Корреспондент, отдавая полную справедливость доблести, самоотвержению и энергии русского солдата, клеймит ошибки начальствующих и штаб. Главнокомандующего я заставил сознаться, что Плевно и Ловчу прозевали, но он всю вину сбрасывает на Криденера, говоря, что он везде сам быть не может. В чем не сознается Николай Николаевич, это что штаб его потерял из виду Виддинскую турецкую армию и отнесся легкомысленно к сведениям о движении и числительности турок, которые до него доходили. Общий голос армии требует смены Левицкого, прозвав его "негодным Казимиркою".