- Во многих, - кивнула она. Так, головой качнула, локти на стол поставимши и сигарету у самых губ держа. - Можно сказать, весь свет объездила.
- И как он, свет? - поинтересовался Мишка.
- Да как тебе сказать... В гостях хорошо, а дома лучше, то самое. Вот и получалось, что мне те страны по сердцу и ближе, которые больше на Россию похожи. Канада, Швеция, Норвегия... В Испании, кстати, народ почему-то наш народ очень напоминает, только жарко там. И, в целом, люди позаводней наших. Погорячей, от солнца что ли, и быстрей на драку лезут, и за нож хватаются.
- Ну... - усмехнулся Мишка. - И у нас, бывает, в ножи и в топорики сыграют запросто, особенно по пьяному делу. А что такое Швеция, я представляю. Мы со шведами работаем. Надо будет съездить, наконец. Зовут. Это правда, что в самом центре Стокгольма форель ловится?
- Правда, - сказала Татьяна. - То есть, мне говорили, что так, но сама я не видела, чтобы кто-нибудь ловил, с набережных или с мостиков этих старинных. Рыбу ловить в дикие места ездят, во фьорды.
- А в Канаде, говорят, леса навроде наших, - не унимался Мишка.
- Навроде, - кивнула она.
Тут я не выдержал. Взыграло ретивое, после принятых стопок, вот я и влез:
- Про Канаду - это мы запросто! Константин, подкинь гармонь.
Все примолкли, Константин мне гармонь передал, я попробовал клавиши, для порядку, развел гармонь, да и выдал - песню, с давних-предавних времен во мне застрявшую:
Над Канадой небо синее,
Меж берез дожди косые,
Хоть похоже на Россию,
Только все же не Россия...
Эту допел, а три сына мне наперебой:
- Теперь Высоцкого давай, Владим Семеныча!
Ну, насчет Владим Семеныча мы всегда изобразим. И хорошо ведь Владим Семеныч на гармошку ложится, хоть, вроде, и для гитары сделан.
И выдал я, на-горa:
Наверно, я погиб! Глаза закрою - вижу:
Ну, где мне до нее?.. Робею, и потом,
Ну, где мне до нее, она была в Париже,
И я потом узнал - не только в ём одном!..
Спел, и пауза воцарилась, а потом Татьяна засмеялась:
- Это ты мне с намеком, дядя Яков, да?
А ведь и в самом деле, намек получился. Я-то, честное слово, не прочухал сперва, идиот, просто именно эту песню спеть захотелось.
Ну, и дернул я по-новой, чтобы смущение сбить:
В сон мне - желтые огни,
И кричу во сне я:
"Повремени!.. Повремени!..
Утро мудренее!.."
Но и утром все не так,
Нет того веселья,
Или куришь натощак,
Или пьешь с похмелья!..
Ох, разогнался я, всю песню на одном дыхании прошел, а они и впрямь слушают, внимательно так. И я уж к концу прилетел, у самого хрипота в голосе режется:
Вдоль дороги лес густой
С Бабами Ягами,
А в конце дороги той
Плаха с топорами!
Кони гривой машут в такт,
Медленно и плавно,
Вдоль дороги все не так,
А в конце подавно!
И ни церковь, ни кабак,
Ничего не свято!
Нет, ребята, все не так,
Все не так, ребята!
Можете говорить, что и без меня эту песню знаете, и что незачем её лишний раз так подробно напоминать, только я ведь для собственного удовольствия пропеваю заново - душевные слова и музыка, правильные, так бы пел и пел.. И хрипотцы бы подпускал как положено.
- ...Вот, - сказал я. - Так Владим Семеныч на все времена написал, царствие его душе Божие, и дай ему Бог!
И одним махом полную стопку хватанул.
Тут Зинка вмешалась:
- Ладно, Яшка, народ поднапрягли, теперь давай что-нибудь подушевнее, поплавней да лиричней.
Я подумал секунду, да и вывел, из нашего старого, про то, что
Спускается солнце за степи,
В степях золотится ковыль,
Кандальников звонкие цепи
Взметают дорожную пыль...
Допел до конца, и тут Гришка прогудел:
- Ну, хватит, батя, нагнал тоску! Давай повеселей что-нибудь. "Коробушку", что ли.
Я и толканул "Коробушку", с такими переборами, что хоть в пляс пускайся:
Эх, полным-полна моя коробушка,
Есть и ситцы и парча,
Пожалей, душа моя, зазнобушка,
Молодецкого плеча!..
И потекло, и пошло, песня за песней, пока все для меня опять мешаться и путаться не началось, я-то ведь себя не обижал, компанию музыкой потчуя. Ну, иногда песни разговорами перебивались, так и глухая ночь накатила, и сидели мы в этой ночи, будто единственные люди, в целом свете оставшиеся.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Вот этот момент, тьмы сгустившейся, его, по-моему, все уловили, потому что миг тишины за столом настал, как я с очередной песней умолк, будто каждый о своем призадумался, и даже Татьяна, гляжу, малость потемнела в выражении лица, что-то сквозь её улыбчивость вылезло, что ей душу томило. Словом, такая вот пауза наступила, про которую кто говорит "тихий ангел пролетел", а кто "мент родился". Ледяная пауза.
И Татьяна головой мотнула, вроде как нехорошие мысли отгоняя, и спросила:
- А что, дядя Яков, кроме слезного или напористого, другого ты не знаешь? Я имею в виду просто веселого, озорного? Неужели деревня разучилась частушки петь?
- Да куда там разучишься? - сказал я. - Тут жизнь такая, что только частушками и посмеиваемся. Вон, помню, при меченом появилось, - и я пропел:
Показал мне милый в койке
Новое движение,
Милый думал - перестройка,
А вышло - ускорение!..
