- Ну, как тебе сказать... - тут мне пришлось задуматься, как бы поточнее объяснить, что я чувствую. - Мне не нравится, что все слишком складно подогнано. Это сам знаешь, как в нашей жизни бывает: если ты все просчитал, до последней тютельки, и план у тебя такой хороший, что залюбуешься, и все в нем учтено, то, как начнешь его исполнять, жизнь обязательно какую-нибудь пакость подбросит, которая весь твой план под откос пустит, от паровоза до последнего вагончика, и хорошо еще, если сам из-под обломков выберешься целым и невредимым. Так вот, не нравится мне, что в этом плане все слишком плотно подогнано, без пустых мест, на которых написано: "здесь можно притормозить и неожиданности расхлебать". Вот, пожалуй, главное, что меня не устраивает. И из-за чего мне несколько беспокойно.
- Философ ты, батя, - вздохнул Гришка. - Правильно тебя окрестили. А мне вот о другом думается. Не кажется тебе, что у Татьяны свои задние мысли имеются, что есть у неё свой интерес, который она никому не открывает, и что есть свой план, второй, непонятно куда и как завернутый, и что тот план, что она нам предложила, только как прикрытие этому основному плану ей важен? Мы вроде как пешки получаемся...
- Это уж как пить дать! - усмехнулся я.
- Ты это понимаешь? И так спокойно к этому относишься?
- А чего ж мне из-за этого нервничать? Это понятно, в чем её интерес. Она знает, что за этот дом можно хороший куш оторвать, и ей надо докопаться, в чем этот куш заключается. Может, она нас как наживку для бандитов использует, чтобы подманить их поближе и вытрясти из них все сведения. На её любовника и на батьку её любовника бандюги с радостью навалятся, чтобы через нас её достать. Тут-то она их и амкнет! Но в такой случае ей надо, по её игре, чтобы наживка целой и невредимой оставалась, чтобы с нами ничего не случилось. Есть и другой вариант. Мы ей нужны просто как дополнительная физическая сила, как подмога на всякий авось. Хоть она и на многое способна, но может побаиваться, что одна не сладит. Но и тогда она нас беречь будет: ведь нас мало, каждый человек на счету. Так что, как видишь, куда ни кинь, а беспокоиться нам не о чем.
- Угу, - опять буркнул Гришка. - Защищать, это ладно. Сбегать - это и не по-мужски, и... и, защищая её, мы ведь и Катерину защищать будем. Они с Татьяной сейчас получаются одной веревочкой повязаны, так?
- Все так, - сказал я. - Нам бы знать еще, куда эта путаница с "таджичкой" ведет... Например, почему бандюги не волнуются из-за тех, кто послан ими был Татьяну прибить, да и тело Шиндаря спрятать поосновательней... Ведь понимать должны, что что-то непредвиденное с их быками стряслось. И не очень хорошее что-то, факт.
- Потому и не рыпаются на их поиски, - резонно заметил Гришка. Считают, что если их быки где-то прокололись, то, естественно, на дно залегли, и искать их сейчас - это только и их, и себя милиции подставить. Мол, сами объявятся, когда волна притихнет.
- Тоже верно, - согласился я. - Вот видишь, как всему объяснение найдешь, так и видишь, что не совсем мы в капкане. Что передряга крутой получилась, это да, но из тех она передряг, из которых выкарабкиваются.
- Угу... - и Гришка вдруг спросил, на меня не глядя. - Батя, а как ты думаешь, Катерина, гордая она или нет?
- По мне, так гордая. По-хорошему гордая... А с чего ты вдруг?
- Да вот... - Гришка продолжал в стенку напротив себя глядеть. - Мы ж с ней говорили, естественно, пока тебя искали. Она, понимаешь, к священнику ходит...
- По ней можно догадаться, - кивнул я. - Ее легко представить в церкви, в платочке да со свечечкой.
- Ну, вот. Так священник ей все внушает, что она тот порог перешагнула, за которым не гордость, а гордыня начинается. Что, мол, надо ей к нормальной жизни стремиться, к мягкой такой, а она все жестко ставит, потому что хочет дедовские грехи искупить. И что нельзя так... ну, по-нашему говоря, рогом упираться. Она мне пересказала, в каких словах священник это выразил, да я всех этих красивых церковных слов не очень запомнил. А она, хоть и правой себя считает, но мучает это её все-таки. Что если она в грех гордыни впадет, то все её молитвы и все её пожертвования на церковь дедовской душе не помогут. Но идти по тому пути, который священник ей предлагает, семьей и детьми обзаведясь, она неправильным считает. А священник ещё говорит ей, что это от неверия. Мол, не верит она, что дедовскую душу хоть что-то может спасти, вот и ставит себя так, что, мол, даже и при таком деде я всех вас чище и лучше, потому что вся из себя церкви принадлежу. Вот это гордыней и называется. А вот если бы верила она, мол, в бесконечное милосердие Божье, то ей ни себе самой, ни другим ей бы ничего доказывать не требовалось, и спокойно бы она по жизни шла.
- Надо же! - сказал я. - И как она тебе все это поведала? Вы без году неделя знакомы, а такое даже ближайшим друзьям многолетним не приоткрывают. Сокровенным обычно считают, и чуть ли не стыдным. Ну, все то, что в душе делается.
- Да так вот, - Гришка плечами слегка двинул. - Поведала. Так что ты обо всем этом думаешь?
