А Гришке, я соображаю, такая жена и нужна, он такую жену будет холить, лелеять и на своих могучих руках носить, и красотой её любоваться. Вот Мишке — тому, конечно, поэффектней жинка потребуется, а мимо такой девки он взглядом проскользнет, не заметит, и ни одна струнка в нем не дернется. Ну, и хорошо, подумал я, а то не хватало б еще, если б братья над девкой схлестнулись. А когда каждому свое — это всем спокойней.
— В общем, борщ вы съели, — сказал я. — А дальше что?
— А дальше в путь пустились, на перекладных, так маршрут и транспорт выгадывая, чтобы успеть побыстрее. К концу ночи в Угличе были, там собрались первого автобуса ждать, да с шофером грузовичка столковались, который в наш городишко ехал. Вот, на нем и добрались — и, нате вам, тебя встретили! Тебя-то какая кривая в город вывезла?
— Все расскажу! — отмахнулся я. — «Погодите, детки, Дайте только срок, Будет вам и белка, Будет и свисток…»
— Да уж, без белки со свистком мы точно не обойдемся! — хмыкнул Мишка.
А Гришка принюхался.
— И чего это от тебя, батя, водярой разит? Ты, что ли, с вечера с дружками городскими засел, да ножки и отказали, вот и пришлось поспать через ночь да с утра повинную голову мамке нести?
— Нет, — ответил я. — Это я сейчас, с утра принял. После милиции успел.
— Погодь! Так ты ночь в милиции провел?
— Опять-таки, нет. С самого утра гонял.
— Зачем? — спросил Мишка. — По делам всем этим?..
— Все расскажу, не волнуйтесь. Вот только с автобуса сойдем…
Сыновья намек поняли, больше ни о чем не спрашивали, пока мы с автобуса не сошли.
А я их на тот бугорок повел, в стороне за обочиной, где мы накануне с Константином сидели.
— Вот здесь и устроимся, — сказал. — Вам все надо узнать прежде, чем домой явитесь, потому что при матери о многом рассказывать будет нельзя. А ты, Катерина, — повернулся я к ней, — погуляла бы, что ль, пока, цветочки пособирала. Не стоит, может, тебе все выслушивать.
— Почему? — спросила она. — Не доверяете мне?
— Недоверия как раз никакого нету. А вот что пугать тебя не хочется, это факт.
Она головой мотнула.
— Это меня касается, так что я все знать должна… Все, даже самое страшное.
Я ж говорю, тихая, да упертая.
— Смотри, девка, тебе жить, — буркнул я. — Тогда только вот что мне скажи, для начала: это правда, что твой дед палачом был?
Она даже не вздрогнула, в лице не изменилась. Ну, разве что, побледнела чуток и нижнюю губу на долю секунды закусила. Но быстро с собой справилась, ответила почти без паузы.
— Правда, — спокойно этак ответила она.
— Палачом?!.. — в один голос откликнулись Гришка и Мишка.
— Он больше сорока лет палачом отработал, — повернулась к ним Катерина. — И на пенсию, как он рассказывал, уходить не хотел. Говорил, что он — единственный в своем роде, потому что исполнителей смертной казни хорошо когда на десять лет хватало, а потом у всех, самых стойких, мозги перекашивало… Казнить в те времена приходилось много, много было преступлений, за которые в те годы полагалась, по тогдашнему Уголовному Кодексу, смертная казнь. От покупки-продажи иностранной валюты до убийства с отягчающими обстоятельствами. Вот от перегрузок, или нервные припадки с исполнителями начинались, убитые по ночам мерещились, и человек уже к работе был неспособен, или, наоборот, такие находились, которые во вкус убийства входили и становились опасными для окружающих. Если не поставить такого исполнителем на какую-нибудь казнь в месяц раз хотя бы, он мог «психануть», как говорил дед, и просто приятеля порешить или случайного встречного. А дед несколько десятков лет отпахал и психику сохранил, очень он этим гордился. В городе знали, кто он такой. Поэтому после его смерти я в другой город и обменялась, знала, что иначе хвост за мной всю жизнь протянется. В дачном поселке-то и по деревням окрестным не знали, дед предпочитал помалкивать. Хотя своей профессии не стеснялся. Помалкивал так, чтобы лишних сложностей не было, чтобы не пялились на нас и чтобы, наоборот, мужики от него не бегали, когда надо, там, дров наколоть или что другое по дому сделать. А теперь это и здесь вдруг стало известно. Откуда? Почему?
— Сейчас, — сказал я. — Все изложу, по порядку.
Было, от чего дрогнуть. Она все это таким спокойным и ровным голосом рассказывала, как, знаете, школьница, которая урок отвечает, и при этом довольна, что урок свой назубок знает. Ну да, чуть ли не гордость за деда чувствовалась в этом ровном и терпеливом объяснении, чуть ли не готовность пойти, если случай подвернется, в наследственную профессию, «семейные традиции», понимаешь, поддержать, и сорок лет с таким вот тихим и ангельским спокойствием нажимать курок, по меньшей мере раз в месяц, не зная ущерба для психики. Это уже потом мы узнали, что совсем от другого шло спокойствие это и совсем другое под ним подразумевалось. А тогда, говорю, мы словно окаменели и в мыслях настолько рассыпались, что никак этот мелкий горошек оставшихся мыслей собрать не могли.
— Послушай… — Гришка сглотнул. — А как… а как к тебе дед относился?
Мне показалось, он что-то другое спросить хотел — но быстро передумал.
