А и правда, родители сказывали, когда коллективизация шла, все подчистую из изб выгребали. В деревне — и яичка было не найти, и стакана молока… Мол, в тридцатом году у кого обретался запасец картошки на зиму, хоть какой-никакой, хоть с гнильцой, тот и счастливым почитался. А так, и с голоду пухли, и кто понравнее да позажиточней был, те эшелонами в Сибирь отбывали. У нас, правда, такого голоду не было, как в некоторых местах. Рыба — она всегда рыба, её ж и впрок заготовить можно, и подо льдом ловить. Да и поскольку рядом начальственные дачи ставили, то на какую-то округу дышать давали, чтобы начальство совсем голодных рож не видело. Ну, а народ все равно веселился и ерничал, и вот такие брехаловки сочинял.
— Эх! — сказал я. — Раз уж по старому поехали, что предки напели, то вот вам еще.
И пропел:
И снова в глазах Татьяны злое спокойствие моря плеснулось.
— И что, — спросила она, — неужели ничего покруче уже не поют? Неужели деревня ослабла?
— Как это — ослабла? — Зинка из-за стола вывалилась и начала притоптывать, такую плясовую выдавая, что даже этот крепкий дом, на века сделанный, затрясся малость. И мне кивнула. — А ну-ка, подыграй!
Я и подыграл. А она, как тон поймала, так и пропела, кружась и приплясывая:
Ну, тут уж и я не сдержался, подхватил:
И пошли мы выдавать. Всего, что напели, я вам и приводить не буду. Не знаю, засмущали молодежь или нет — ведь молодые девки все-таки сидели, и не из тех, которые оторвы, а такие, сами понимаете, при которых и парням подобное слушать неудобно — но уж весь наш «деревенский фольклор», как это называется, на полную мощь продемонстрировали, выплеснулись и повеселились, как давно не было. Зинка уже хохочет, сквозь смех едва слова выговаривает, у меня пальцы с клавиш срываются. Взял я для порядку последний наигрыш, доголосил, вот это:
И гармонь отставил.
— Все, — сказал я, — выдохся. Теперь горло освежить, а там посмотрим.
Молодежь переглядываться стала, но тут Татьяна, аккуратно так, сигарету на край пепельницы пристроила и нам зааплодировала. Тогда и остальные захлопали, Катерину включая. Ну, значит, все вовремя пришлось, чтобы воздух легче стал.
Зинка на стул упала, рукой обмахивается.
— Ох! — говорит. — Давно так не топала! Налейте-ка и мне!
Ну, всем по очередной налили, а там и чай готовить начали. За чайком опять нормальная беседа потекла. Девки и Зинка о своем толкуют, Гришка, как всегда, что-нибудь к месту ввернет да и опять замолкнет, Константин улыбится да отвечает, когда его спрашивают, Мишка соловьем под Татьяну заливается. Словом, все как положено.
— А не жалко, — спросила Татьяна, — что деревни пустеют, что молодежь разлетается?
