Том все больше погружался в молчание, пока мы подъезжали к дому, словно не хотел туда возвращаться. Я потрогала его стянутые в хвост волосы и просунула руку в его ладонь, втайне изумляясь, как кто-то, кто меня любит, может быть таким совершенством. Мне до боли хотелось, чтобы он повернулся ко мне и улыбнулся. Взглянул в глаза хоть на секунду, чтобы мягкая нежность у меня в животе расцвела и разрослась, пока не коснется боков изнутри.
Он не ответил, я убрала руку и ощутила себя маленькой и испуганной, совсем как раньше, когда меня никто не любил.
«Бизнес» отнимает у Льюиса все больше и больше времени. Возвращаясь в их с Анной комнату, он приводит с собой мужчин – двоих, троих, четверых, иногда больше.
– Добрый вечер.
Они касаются шляп, здороваясь с Анной, но то, что эта единственная комната служит еще и спальней, не мешает им сидеть по полночи, играя в карты за Анниным маленьким обеденным столом.
– Как малышка? – спрашивают они. – Как наше сокровище?
Но это не мешает им курить сигары, сворачивать самокрутки в комнате, дымить над кроваткой. Анна никак не может счесть это полезным, она поднимает оконную раму, и в комнату влетает порыв холодного ночного лондонского воздуха.
– Лап, да ладно, – говорит Льюис. – Тут холодрыга. Закрой, хорошо?
С приближением зимы становится холоднее, открыто окно или нет, и Анна укутывает Руби в одеяльца, вязаные соты, розовые, голубые и коричневые, как печенье; потом начинает волноваться, что та задохнется, и снимает одеяльца, слой за слоем. Она все время пробует по-разному: одно снять, два оставить. Два оставить, три снять, пытается измерить малышке температуру. Мужчины засиживаются все дольше и дольше, Анна узнает их имена: Сидни, Теренс, Майкл, Винсент и Джонни. Она молча сидит на кровати; ждет, когда они разойдутся, чтобы забраться под одеяло. Когда они перестают обращать на нее внимание, она ложится на желтое жаккардовое покрывало и все равно засыпает. Потом Льюис ее будит, как ей кажется, посреди ночи, трясет за плечо.
– Давай, лап, уложим тебя.
Потом она начинает замечать, или ей кажется, что когда они являются, с шумом поднимаясь по голым деревянным ступенькам, они вроде бы громче топают, когда проходят мимо двери Стеллы и ее мужа, Сэмюэла. Их голоса звучат громче, насмешливее:
– Твою мать, Сидни, ты не можешь побыстрее, ты что, стареешь, что ли? Или тебе просто нравится… ну, ты понял…
Взрыв хохота, потом:
– Да отвали.
Издевательское шарканье как раз возле двери, которая упорно остается закрытой.
– Они это нарочно, – заявляет Анна Льюису как-то раз, когда он, осоловевший после того, как опять засиделся за полночь, обувается у двери. – Просто из-за того, какие Стелла и Сэмюэл, так? Ты бы сказал им, чтобы прекратили.
– Никому я ни черта говорить не стану, – отвечает Льюис с напором, по которому ясно, что он пытается не сорваться.
Ее красивый страстный Льюис; Анна начинает думать, что понимает его все меньше и меньше. Его Лондон – сплошь ночной, а она выходит только днем. Ее воображение работает сверхурочно, представляя всякие затемненные места, где он, должно быть, бывает: клубы, бары, куда ходят девушки. Девушки без младенцев.
Однажды он возвращается домой, и Анна просыпается, едва открывается дверь. Льюис что-то принес с собой – холодный ночной воздух, но и что-то еще. Анна садится в кровати.
– Что случилось? – спрашивает она, внезапно запаниковав.
– Ничего, на улице мороз.
Он стоит в какой-то непривычной растерянности посреди комнаты, засунув руки в карманы плаща. Анна щурится на темный силуэт, пытаясь понять, что с ним, она так хорошо его знает, так четко видит, хотя в комнате почти нет света; словно сами очертания Льюиса изменились. Руби ворочается в кроватке, потом снова затихает.
– Ложись, – говорит Анна прежним голосом, тем, лесным, который в последние недели то появлялся, то исчезал. – Я тебя согрею.
Льюис сбрасывает ботинки, шляпу и плащ, костюм, ночной воздух – и оставляет их кучей на полу. Он заползает в постель нагишом, и Анна обнимает его; он действительно заледенел. Холод растекается по ней, но она все равно обвивает Льюиса руками, пытаясь передать ему свое тепло.
– Обними меня, – говорит он. – Пожалуйста, обними меня, обними, обними.
Последний свет озарил вершины холмов. Длинные взбитые облака тянулись над полями, холодное синее небо стояло высоко. Холмы вздыбились узловатыми, застывшими от холода гребнями. Мистер Зеленая Машина высадил нас у задней двери. Опустил окно.
– Я еще приеду на следующей неделе, – сказал он. – Составьте список, что вам нужно.
Я кивнула и пошла за Томом; оба мы были нагружены пакетами из магазина. Земля у меня под ногами была мягкой и пористой от талой воды.
– Эй, – позвал он из машины. – Руби. Подойди на минутку.
Я остановилась и всмотрелась в удаляющуюся спину Тома. Он не слышал, просто, опустив голову, шел к дому. Видно было, что он задумался.
– Что такое? – спросила я, не приближаясь.
– Иди сюда. Я хочу тебя кое о чем спросить.
