Я сделала шаг к машине, в отпечатке моей ноги быстро выступила вода.
– Что?
Он смотрел на меня из открытого окна машины. Линии его лица плотно обрисовывали кости, в глазах стояла арктическая синева.
– Ты вообще знаешь, как меня зовут?
Я пожала плечами:
– Мы вас зовем мистер Зеленая Машина.
Он улыбнулся и опустил глаза:
– Меня зовут Льюис Блэк. Это тебе что-нибудь говорит, Руби? Ты обо мне слышала?
Я отступила назад, и мои пакеты качнулись.
– Нет, а должна? Мне нужно в дом.
Я оглянулась, Том уже почти дошел до двери.
– Никто обо мне не упоминал?
Я начала мерзнуть. Увидела, как Том уронил пакеты на землю, и нахмурилась.
– Нет, а что?
– Ладно.
Он глубоко вздохнул, выглянул в окно и завел двигатель. Мне показалось, я услышала слова «так просто», когда машина тронулась. Потом он уехал, и все стихло, только пели вечерние птицы.
Том плюхнулся на мокрую траву у задней двери. Когда я подошла к нему, он плакал, тяжело всхлипывая и задыхаясь.
– Что с тобой? Смотри, сколько у нас еды. Все меняется к лучшему.
Он покачал головой, и с его подбородка закапали слезы. Том уткнулся лицом в рукав, и мне вдруг показалось, что ему лет восемь.
Я опустилась перед ним на колени. Одной рукой обхватила его ободранную щиколотку. На ощупь она была холодной и худой, ладонь мне кололи вставшие дыбом волоски.
Я оглянулась, не маячит ли где Тень. Не то чтобы он раньше не исчезал, он частенько испарялся в мгновение или так устраивал, что его было едва видно, как пыль. Но он же вернется, он же всегда возвращается? Я вспомнила, как близко видела его в последний раз, каким отчетливым он был. Как меня испугало его алчное жаждущее лицо.
– Слышишь? – спросила я, прислушиваясь.
– Нет, ничего, – тихо отозвался Том.
– Послушай.
К нам тянулась издалека тонкая ниточка звука.
– Это козы, их не подоили, – в нос произнес Том.
Тут я узнала звук: высокое визгливое блеяние, доносившееся из сарая. Оно звучало выше, чем обычно.
Том встал и потер лицо.
– Черт. Почему Элизабет о них не позаботилась? Бросим все у задней двери и пойдем посмотрим. Можешь принести ведра? Я уже волнуюсь, что с Элизабет что-то произошло.
Он с нажимом вытер глаза рукавом.
– Я принесу ведра и позову ее. Иди к козам, они так кричат, как будто им больно.
Я вернулась, звеня ведрами.
– Я звала Элизабет, но она не ответила. Наверное, вышла.
Я задыхалась. Том уже снял пальто и закатал рукава до локтей.
Он вымыл руки над раковиной во дворе.
– Придется помыть им вымя холодной водой. Нет времени ставить чайник, чтобы нагреть.
Теперь, когда у него было дело, ему, казалось, стало лучше.
– Давай все сделаем побыстрее и поищем Элизабет. Ты видела, как я дою, и сама пробовала. Пора все это применить на деле.
Он обмыл розовое раздутое вымя Марки чистой марлей.
– Марка самая большая, – сказал он. – Думаю, ей хуже всех, поэтому начну с нее. Ты можешь подоить Шону.
Я не сразу вспомнила, как именно доят козу – это что-то вроде мышечной памяти. Сосок надо класть на ладонь плашмя и сдавливать, а не тянуть. Вскоре у нас обоих брызгали на дно металлических ведер тонкие ручейки молока. От горячего молока, бившегося о холодную эмаль, поднимались струйки пара, его запах наполнял морозный вечерний воздух. Том управился скорее, чем я; я увидела, как вымя Марки обмякло от дойки. Когда он прервался и отошел попить прямо из-под крана над каменной раковиной, Марка тихонько заблеяла, зовя его обратно, чтобы он закончил. Том уткнулся щекой в ее теплый бок, в видную сквозь жесткую белую шерсть розовую плоть, и наполнил ведро, прежде чем перейти к Бутылке.
Когда вымя Шоны стало на ощупь похоже на пустой воздушный шарик, я села ждать Тома на брикет сена, разминая пальцы. Мышцы для дойки у меня еще не развились, и пальцы болели. Я смотрела на лицо Тома, на его закрытые веки, все еще красные от слез, пока он не сказал:
– Хватит на меня таращиться. Руби, ты меня отвлекаешь.
– Да я не таращусь, – соврала я.
В доме был жуткий беспорядок и грязь. Не знаю, стало ли хуже с тех пор, как мы уехали, или царящий хаос просто бросился мне в глаза после отсутствия. Пронзительный зимний свет заливал все, подчеркивая разгром в доме. Мы поставили ведра с молоком на кухонный стол и накрыли их марлей, чтобы в них не нападали и не утонули мухи.
Том безучастно взглянул на груду грязных тарелок в раковине, на пятна кроличьей крови, въевшиеся в деревянную столешницу, на помойное ведро, из которого вывалился сбоку и встал высокой волной мусор. На плите спереди виднелось длинное засохшее бурое пятно.
– Смотри, – я сняла с плиты сковородку, – Элизабет, наверное, пыталась сделать подливку. Здесь воняет.
– Еще бы. Я себя ночами спрашиваю, снова и снова, как мы вообще со всем этим справимся?
Из камина в гостиной высыпался пепел, словно в дымоход упала птица: персидский каминный коврик покрывали серая пыль и кусочки горелого дерева.
– Элизабет! – Голос Тома отразился от деревянных панелей на стенах возле лестницы. – Элизабет, ты где?
Он обернулся ко мне, и надо мной нависло его бледное лицо.
