– Тут недалеко.
– Хочешь сказать, он где-то здесь?
Она кивнула и двинулась дальше.
Я посмотрела на них двоих, шедших впереди. На всех нас была та же одежда, что и вчера утром. Я заметила, что от пальто Тома почти оторвался рукав, и под ним то и дело мелькает белая рубашка, и меня это ошарашило, как бывает, когда увидишь, что птица нагадила на одежду. Мы не какая-то там счастливая троица, подумала я, мы – просто трое грустных вонючих детей. Потерянных и одиноких. Четверо, если считать того, который лежит в могиле где-то неподалеку, и черви переправляют его в другой мир. Я ошибалась, когда думала иначе. Вслед за Элизабет мы повернули и стали торить тропинку вокруг озера; под нашими ногами хрустела жесткая от мороза трава.
– Я никогда так далеко не заходила, – сказала я.
Элизабет кивнула.
– Мы подумали, что для него безопаснее быть подальше от дома, но иногда ночами мне так хочется, чтобы он был поближе.
Сейчас она говорила тихо, вся взрослость из ее голоса ушла. Еще она словно стала меньше, ее крохотные ключицы торчали наружу. Внезапно она показалась мне самой младшей из нас троих.
Том молчал, повесив голову. Глядя на него, я ощущала, как во мне клокочет ярость. Его предательство было хуже, мы объяснились друг другу в любви, мы иногда лежали, как надгробия королей и королев, рядом, – а он все это скрывал, он все от меня утаил.
– Так мы поделились всеми тайнами, да?
Спина Тома напряглась. Он понимал, о чем я.
Когда мы зашли в рощицу на другой стороне озера, Элизабет положила на мой рукав свою длинную белую руку.
– Здесь, – сказала она.
Среди деревьев воздух казался мягче; из-за того, что сюда не проникало солнце, тут еще кое-где лежал снег. Комья снега были разбросаны по мшистым кочкам у нас под ногами, как континенты на карте. Рядом чуть волновалось озеро, точно в нем было свое течение.
Я посмотрела вниз.
– Где могила? Вы ее обозначили?
В глазах у Тома сверкнула боль.
– Нет, Руби, не там. Подними голову.
Мой взгляд медленно пошел вверх.
– О господи, – выдохнула я. – Что вы сотворили? Что такое вы двое сотворили?
Между двумя деревьями было подвешено что-то белое, как чудовищная куколка. Под ветром она едва заметно, тяжело покачивалась.
Том обхватил себя за локти.
– Элизабет не могла вынести, что его похоронят. Я-то был за то, чтобы природа все сделала сама, но для Элизабет это невыносимо.
– Ненавижу природу, – зло сказала Элизабет.
Я не могла отвести взгляд от того, что висело между деревьями.
– И…
Сверток слегка повернулся, как живой.
Том меня перебил.
– Я читал в библиотеке о египетских мумиях. Попробовал начать… осуществить… – он согнулся и посмотрел в землю, – потрошение, но не смог, просто не смог. И тогда принес бочонки с солью из кладовки. Это ужасно, понимаю, выдумать такое, но я знал, что идея сработает. Родители ею запаслись, думали заготавливать мясо. Это консервант. Я засыпал его солью, потом нарвал простыни и запеленал его. Когда я закончил – в гостиной, на ковре, – он был похож на огромного червяка.
Элизабет положила руку на голову Тома.
– Ты очень храбро поступил, – жалобно сказала она.
Ее худые плечи еще сильнее ссутулились.
– Я видел в одной из надворных построек старый полотняный гамак, он меня и навел на мысль, – продолжил Том. – Но он весь сгнил, поэтому я взял вместо него парусину с вигвама и веревку.
– Это был несчастный случай. Несчастный случай с ружьем, – произнесла Элизабет. – Я не хотела, чтобы он ложился в грязную землю. Земля бы его просто поглотила.
– Да, я закинул веревки на ветки и подтянул его, чтобы он оказался в небе, среди деревьев, с птицами. Это случилось весной, – продолжал Том. – Тогда его там окружали листья, и потом, все лето. Я не думал, что к зиме все вокруг станет таким жестким и грязным. С тех пор как опали листья, мы все волнуемся, как бы его не увидели. Наверное, надо мне забраться туда и срезать его, но как-то… особенно когда появилась ты, казалось, что проще не думать об этом, словно ничего и не было.
– Знаете, так вы не сохраните ему жизнь.
Я смотрела на раскачивавшуюся парусину, на которой теперь видела потеки грязи, оставленные погодой. И другие пятна, о природе которых не хотела думать.
– Нельзя его поощрять. Видите, что получилось – этот мешок с мертвечиной? Вы должны помнить его таким, каким он был, пока был живой.
– Но ты именно это и сделала, ты помогла ему по-настоящему остаться с нами. Ты нам его вернула.
– Прекрати! – почти выкрикнула я. – Надо это заканчивать. Криспин живее, чем вы двое, при вашей-то жизни.
