– Барбара, Женщина-оса не являлась членом нашей семьи.
– А вот я бы не была так уверена. Ты ее так описала, что она мне здорово напомнила одну из наших тетушек. Как раз очень в ее духе – поселиться в чужом доме.
Мы помолчали.
– Если я стану призраком, ты меня узнаешь, Руби? Поймешь, что это я?
Я так и увидела ее, увидела, как у нее из рукавов сыплются серебристые безделушки.
– Думаю, да.
– Я ложусь под нож, Руби. Может быть, уже сегодня. Я делаю это, потому что хочу побыстрее с этим покончить.
Я посмотрела на Барбару, и она так внезапно распахнула глаза, что у меня сжалось от страха горло.
Она снова вцепилась в мою руку.
– Ты не узнала свою маму, Руби, но я узнала – с твоих слов. По желтому платью. Цвета лютиков.
Я съехала со стула и оказалась лицом к лицу с Барбарой.
– Что? Ты ее знала?
Она рассмеялась коротким горьким смешком.
– О, еще бы я ее не знала. Ты должна понять, в то время такое бывало сплошь и рядом. Да и сейчас, готова поспорить, случается, в лесу-то. Дети, которые считают бабушек матерями, всякое такое. Тогда все не было так, – она замолчала, подбирая слово, – раздельно, как сейчас. Так что я скажу сразу, и покончим с этим. Мы с твоей матерью были сестрами.
У меня словно все кости в теле растворились.
– Сестрами. То есть ты мне на самом деле родня?
– Да. Я сразу поняла, что это она, по желтому платью. Она вернулась, вот оно что. Так я подумала. Не могла просто держаться подальше и позволить нам попробовать самим. Мы собирались тебе обо всем рассказать в твой тринадцатый день рождения, но потом ты убежала, и момент ушел.
– Почему ты потом не сказала правду? – каждое мое слово было попыткой выбраться из отчаяния. – Ты ведь могла сказать.
– Мик говорил, что ты не заслуживаешь знать, но ты заслуживаешь, Руби. Ты заслуживаешь знать. Мы с твоей мамой никогда не были лучшими подругами, сестрами были, но без особой близости.
– Но вы же сестры? – выдохнула я.
Барбара поежилась.
– Да, и я взяла на себя ответственность. Подписала бумаги.
Она отвернулась и закрыла глаза, вокруг ее рта заложились складки, как от боли.
– Я не заботилась о тебе, как должна была. Я обязалась, обещание дала. Я думала, хватит того, что я тебя кормлю, одеваю и даю крышу над головой. Но этого было мало, этого всегда мало.
– Барбара, пожалуйста, скажи, где она. Мне нужно ее найти.
– Ты знаешь, Руби. Ты знаешь где. Ты ее видела.
– Да, – прошептала я. – Я видела. Как из нее выползла смерть.
– Мне так жаль, Руби. Так жаль, что она умерла, но тут уж ничего не поделаешь. Мы не знали, зачем она в тот день вернулась в лес, но зачем-то вернулась, там-то для нее все и закончилось, для бедняжки. Такая жизнь. Она разбилась, как ты и сказала. Вернулась, и разбилась, и все. Я как выжатый лимон. Мне надо повидать Мика. Пожалуйста, уговори его прийти.
Она повернулась на бок, и ее худое тело так затряслось от рыданий, что казалось, сейчас сломается.
У меня звенело в ушах.
– А мой настоящий папа?
– Бог знает, тоже умер, насколько мне известно. Все прошло, погибло и сгинуло.
Она чуть приподняла лицо, плача, но мне привиделось, что она очень далеко. Словно меня затягивало в тоннель, а ее кровать была светом вдалеке, светом, повисшим в темноте, как ослепительно белая игральная карта.
Когда Анна просыпается, у ее кровати стоит человек. Она знает, что это врач.
Окна в комнате высоко, под потолком, сквозь них льется яркий свет. Доктор улыбается Анне.
– Вот молодец, наконец-то очнулась.
Совсем молодой, так странно, что он рядом с кроватью Анны, когда у нее волосы разметались по подушке, и на ней ночная рубашка, которую она не узнает. Есть в нем что-то несообразное, она никак не поймет, что именно. Она шевелится, пытаясь сесть. Руки и ноги у нее словно желе, а в голове темно и давит, как на дне океана.
В руках у доктора вещь, которая Анне знакома. Вот в чем дело, вот откуда эта несообразность: у него в руках женская сумочка.
– Я подумал, захвачу-ка я ее, может, она нам что подскажет.
Анна смотрит на него, ничего не понимая. О чем он. Как будто она попала в какую-то чужую страну, где мужчины ходят с сумочками и ищут подсказки.
Он открывает сумочку.
– Смелее, загляните, – просит он.
Только взяв сумочку в руки, Анна понимает, что сумочка вообще-то ее. Анна прижимает ее к животу, потому что там, внутри, какая-то сосущая боль, которую нужно успокоить.
– Что искать? – наконец выговаривает Анна.
Язык не помещается у нее во рту.
– Личность. Мы ничего не нашли. Ни водительских прав, ни писем. Ни чековой книжки.
Он хмурится, словно если у человека нет чековой книжки, он, скорее всего, какой-то преступник, но потом видит, какое у Анны пустое лицо, сколько на нем боли, и вокруг его карих глаз появляются добрые морщинки.
– Как вас зовут, моя хорошая. Мы искали, как вас зовут.
Анна садится. Что у них на уме? Она же знает, кто она, господи. То, как она писала это в церковной книге – когда? Сколько времени прошло? – встает у нее перед глазами. Надпись густыми черными чернилами, ничего более определенного и придумать нельзя.
– Меня зовут Анна Блэк, – говорит она.
