– Барбара, – произнесла я очень медленно и подчеркнуто, – еще не умерла.
– Я знаю, – робко ответила Сандра.
Потом она затихла, и я решила, что она уснула.
– Руби, – прошептала она, и я вздрогнула. – А это правда, о чем в школе болтают… что твой папа тебя бьет?
Голос у нее внезапно стал совсем детским.
Я промолчала. Единственными, кому я доверилась, были Том и Элизабет. Меня убивало, что кто-то знает правду. При мысли о том, что об этом болтают в школе, у меня сжалось все внутри.
– Если он хоть раз попробует так со мной, – произнесла Сандра, – я его убью.
Я повернулась к ней.
– Тогда зачем ты вообще с ним, Сандра? – горячо прошептала я.
– Ну он бывает таким романтичным, и еще он сказал, что мы можем уехать из этой дыры. – В ее голосе зазвучало воодушевление. – Я сама не смогла бы, но он обещал, что мы переедем в Лондон.
Я повалилась обратно на постель и стала слушать, как ее дыхание становится все глубже и глубже, пока не поняла, что она спит. Тогда я представила, что это дышит Том, и в конце концов этот звук меня убаюкал.
К утру Сандра говорила только о том, как ей не терпится отсюда свалить.
– Мне тебя правда жаль, Руби, – сказала она. – Что тебя так растили. У моих родителей, когда я росла, все было так прилично. Все в пластиковых контейнерах. Центральное отопление. Горячая вода в ванной не кончалась, когда помоешься только наполовину.
– Так зачем ты сюда приехала?
– Вчетвером – друг у друга на головах, как говорится, плохо. К тому же ты устроила скандал.
Она с топаньем отправилась наверх одеваться.
Мик стоял у открытой двери во двор, глядя наружу.
– Знаешь, – сказал он, не оборачиваясь; я видела, как ходит вверх-вниз его щека, когда он говорит, – я всего-то хочу немножко счастья для себя. Я что, слишком много прошу? Просто немножко счастья.
И пошел во двор курить, опустив плечи под кожаной курткой.
За ним расположился лес – я никогда прежде не видела скучный лес, но сегодня он был скучным: безжизненным и мокрым. Усталое послерождественское уныние тяжело висело на его ветвях. Казалось, время, что я провела с Элизабет и Томом, было увлекательной книгой, полной значимых вещей: зайцев, кубков яркого вина, разговоров о свитках, резного стекла и снега. Теперь кто-то захлопнул книгу, которую я читала, и вынудил меня снова смотреть на то, чего я не хотела видеть.
В один из этих значимых предметов превратилась голова Барбары. Она лежала на больничной подушке, как лампа, испуская бледный лихорадочный свет. Глаза Барбары горели и были больше, чем мне помнилось.
Я наклонилась и взяла ее за руку, дрожавшую от страха.
– Тебе уже сказали, что с тобой? – спросила я.
Она поелозила по подушке, кивая.
– Аппендикс раздулся. Я пойду под нож.
Она крепко зажмурилась.
– Это будет…
– Под нож, Руби, – перебила она. – Я всю жизнь страшно боялась ножа.
Она подняла глаза, словно над ней и в самом деле висел нож, готовый упасть и пронзить ее тело. Вцепилась в мою руку.
За стеной закончился завтрак, и больница возвращалась в почти недвижимое состояние.
– Руби.
Я склонилась ниже, потому что она произносила слова очень тихо.
– Мне нужно с тобой кое о чем поговорить.
– Да? О чем?
– О том, что будет потом. Ну на всякий случай, понимаешь. Невозможно сказать, чем кончится дело, если тебя заперли в больнице… как бы это объяснить… – Она скривилась, потом убрала гримасу с лица. – Я не хочу быть призраком.
Я вздрогнула.
– Барбара…
Она меня перебила.
– Мне нужно знать, – и ты должна мне прямо сказать, – как не уйти в загробную жизнь? Как сделать, чтобы ее не было.
Барбара потянулась к моему запястью и ухватилась за него.
– Я не знаю, Барбара, ты что.
– Знаешь.
Она крепко сжала мое запястье.
– Знаешь, не ври мне. Помнишь Женщину-осу?
Я думала, Барбара забыла про Женщину-осу. Это было давно, когда я болтала обо всем, как маленькая, и рассказала про нее.
– Ты не станешь такой, как Женщина-оса. Ой, отпусти руку, больно.
Она выпустила мое запястье и закрыла глаза.
Я передернулась, хотя уже много лет не видела Женщину-осу. Как я ненавидела ее привычку взмывать передо мной из прихожей, когда я шла спать. Она еще так поджимала губы и складывалась вбок, как веер.
– Я вообще думала, ты мне не верила насчет нее. Ты мне всегда говорила, что я сочиняю.
– Ааах.
Рука Барбары поднялась и ударила воздух, будто она хотела что-то оттолкнуть.
– Я тебе верила, но думала, что с возрастом у тебя это пройдет. Часто бывает, что лучше не обращать на что-то внимания. Это я для себя уяснила.
Тут я вдруг с изумлением поняла, что у нас дома очень о многом умалчивали, или говорили одними намеками, чтобы оно казалось тусклым, словно хранилось в грязной стеклянной банке.
– Знаешь, призраки – это же почти всегда члены семьи, – продолжала Барбара. – Так мне говорили. Они все никак не поверят, что больше не участвуют в жизни, поэтому слоняются рядом и всем надоедают. Я никогда не сомневалась, что они есть, и мама моя тоже, но все-таки нет ничего хуже, чем стать призраком, так мне всегда казалось. То есть им вообще каково?
Она тревожно взглянула на меня.
